Страница 7 из 9
Шура стесняется водителя и охранника.
Охранник молча протягивает ему пачку бумажных платочков.
На своем участке Шура хоронит кота, кладет на могилку его игрушки.
33. Рындина возвращается в квартиру.
Из ванной выходит батюшка, завернутый в полотенце.
Рындина и батюшка смотрят друг на друга.
— Иди, милый, куда-нибудь, — максимально ласково говорит Рындина. — На исповедь, а потом в монастырь…
— Хочешь, я все брошу? — шепчет он. — Поедем туда, где трудно… Будем работать…
Рындина принимается распечатывать сверток, торопливо рвет газету, пытается отлепить старую изоленту…
— Это что? — Батюшка берет у нее из рук сверток, находит ножницы, аккуратно разрезает упаковку.
— Там материалы по затоплению, какие-то записи, записная книжка, дневник, не знаю…
— Как же ты берешь у незнакомых людей неизвестно что? А если там бомба?
— Оставь…
Батюшка и Рындина разворачивают газету. На свет появляется полосатая картонная коробка, футляр для магнитофонной катушки. На коробке надписи:
«Районная конференция» — зачеркнуто,
«Выпускной 74» — зачеркнуто,
«Машина времени» — зачеркнуто,
«Мама 84» — не зачеркнуто, в скобках рядом — 1919.
Рындина осторожно вынимает катушку. Держит в ладонях.
— Яблочник, — говорит Рындина. — У него катушечный магнитофон. Надо к Яблочнику.
Она начинает собираться.
Батюшка останавливает ее:
— Надо сначала череп похоронить. Это важно.
34. Квартира Пирогова.
Тесно от книг и виниловых пластинок.
Тут время словно остановилось — родители Пирогова, типичные шестидесятники, портрет Хемингуэя в свитере на стене, гитара.
Их фотография в молодости — папа с бородой, мама с длинными волосами, а-ля Джоан Баэз. Они совсем не изменились, только стали старые. На столе винегрет и селедка. Водка. Бутылка виски нетронутая. Звучат песни Визбора. Они уже хорошо посидели и выпили. Душевно.
Папа любит огород. Говорит, какие саженцы привезет в будущем году, чтобы посадить в саду у сына в Нью-Джерси.
Пирогов ходит по комнате.
— Мам, у тебя очень много лишних книг. Тут надо как-то их перебрать, место освободить… Вот это, это… А это что? Справочник лекарственных препаратов за семьдесят первый год… Нет, мама, ну это точно надо выбросить. Такими препаратами уже не пользуются, их просто нет в природе. Зачем тогда этот справочник?
Он небрежно бросает книгу на пол.
— Ты что, с ума сошел? — ужасается мама. — Подними книгу быстро.
— Это книга, понимаешь, кни-га?! — подхватывает отец. — Совсем одичал. Нелюдь. Выродок американский…
Без крика, очень спокойно.
— Совки сумасшедшие, — так же спокойно говорит Пирогов. — Да пошли вы… Не приеду больше. И Лизу не привезу.
У Пирогова звонит его замученный мобильный.
— Да? Ну да… Давайте. Еду.
Родители смотрят на него.
— Череп надо закопать, — объясняет он. — Это быстро.
Пирогов выходит.
Родители тревожно переглядываются.
— Он влез в какой-то черный бизнес, — догадывается мама.
— Сама всю жизнь мечтала, чтобы он в Америке устроился, выпихнула, можно сказать, парня с Родины, — корит папа.
— Мало тебя на Родине за длинные волосы в ментовках били, патриот, — шипит в ответ мама.
Заскорузлая ненависть — основа крепкой семьи.
35. Шура-гибрид кладет в рюкзачок ножи и веревки. Выходит по тропиночке за калитку. Смотрит по сторонам.
Впереди у соседней калитки маячит девочка, выбирает камешки покрасивее из кучи гранитной крошки.
Шура подходит к девочке. Смотрит на нее.
На солнце просвечивают ее оттопыренные розовые уши с сережками.
— Ну что? — говорит Шура. — Пошли чинить тарзанку?
— Ой, пошлите!
Шура и девочка идут по замусоренному, умирающему лесу. На усыпанной хвоей дороге еловые корни норовят подставить подножку.
— Когда я был маленький, я верил, что из-под хвои мертвецы вылезают. Так девчонки говорили.
Девочка смеется, не верит.
Шура забирает с дороги правее, по заячьей капусте и мху шагает в заросли сныти, в бурелом, перемешанный с металлоломом.
— Тарзанка там, — поправляет девочка, машет рукой в другую сторону.
— Пошли, ручей покажу, — говорит Шура.
В овраге шумит ручей. Кругом заросли. Девочка радуется воде, брызгается. Шура разводит костер. Разговаривает.
— Я в детстве сюда плакать приходил. Со мной никто дружить не хотел. А я все ждал, что вырасту. Что по-другому все будет. Ты пойми меня правильно, девочка. Я хороший. Честный. Родину люблю. Но кому какая разница, что у меня нежное, верное сердце, если сердце мое находится под пиджаком пятьдесят восьмого размера?
— Нет, а вот моя мама пользуется сенсационной диетой «три минус пять», — щебечет в ответ девочка.
— У меня тоже мама была, — продолжает Шура. — Мама любила кошек. Умерла. Знаешь отчего? От меня невеста перед свадьбой ушла. И потом еще всем рассказывала, что со мной половая жизнь ненасыщенная.
Девочка хихикает, а Шуре не смешно.
— Мама умерла. Остался Степа. Мамин кот. Единственный друг. Никогда не будет советовать диету. Не спросит про личную жизнь. И ему не нужна протекция, господдержка, госзаказы, ничего ему от меня не надо. И пахнет теплой шерсткой. Мягкий, смешной Степа. Но Степа умер. Стал длинным и твердым, понимаешь, девочка. — Шура достает из рюкзачка ножи и веревки. Девочка обращает внимание на ножи. — Умер от острой сердечной недостаточности. Он был старый. Ему нельзя было нервничать.
Девочка рыпается, пытается бежать, спотыкается о еловое бревно, обдирает коленку…
Да куда тут бежать-то?
— Дяденька, — лопочет девочка, — я же не знала, я же понарошку, я доктором хочу стать, я больше не буду…
Шура печально кивает. Мол, конечно не будешь.
— Дяденька, не убивайте меня, пожалуйста, — серьезно и деловито просит девочка. — Я у мамы одна. На меня вся надежда. Я хочу стать доктором, а еще занимаюсь музыкой, чтобы прославиться и разбогатеть. Тогда моя мама купит себе красивые зубы, и приделает новые сиси, и выйдет замуж за олигарха. И противный папка, который нас бросил, наконец обосрется, гад-сука-пидарас…
— Ты пойми меня правильно, девочка, — качает головой Шура. — Не видать твоей маме новых сись…
36. Немного погодя Шура умывается в ручье, смывает кровь с рук и ботинок.
Смотрит в бледное подмосковное небо над верхушками елок.
На душе у него светло и легко, как никогда.
37. Без всякого тортика трое опять идут по тропинке. Теперь она может быть присыпана снежком или, наоборот, порасти молодой травкой.
На веранде старики собирают огромный пазл со Сталиным.
Рындина берет инициативу в свои руки.
— Вы монстр, Зоя Константиновна, — четко говорит она. — Сами монстр и вырастили монстра. Одной ногой в могиле, а тоже — дресс-код какой-то выдумал. Ему последние бывшие студенты помочь хотят, а он…
За столом с пазлом — смятенье.
— Хулиганье, — шамкает ртом старичок. — Вон отсюда!
— Старик, да ты еще ого-го! — подмигивает Пирогов.
От простого междометия старичок начинает задыхаться и хрипеть.
— Милиция! — орет Зоя Константиновна.
— И вот еще что, милая фрау. — Рындина нацеливает палец на живот старушки. — Не хочется вас расстраивать, но придется. Эти врачи из клиники «Солнышко» — отъявленные негодяи. Нет у вас в животе никакого маленького Тобиасика. Там только мелкие и кусачие волосатые шарики. Сейчас они ка-ак выскочат…
Старушка визжит, шум, неразбериха.
Батюшка, как самый рослый, хватает с буфета череп.
Трое бегут по тропинке.
На бегу батюшка старается надеть подрясник поверх джинсов и свитера.