Страница 24 из 48
«Ему пятьдесят девять лет. Конечно, он не раз мне говорил, что в свое время у него было в подчинении триста таких, как я, и что опять же в свое время он был тоже знаменит. Но чему он научился за все эти годы? Держать ручку двумя пальцами? Лихо класть резолюции?
Ведь он мохом покрылся! Все говорят, что его давно пора выгнать. Я бы это мог сделать, но, честно говоря, жалко: у него семья, дети…
Он думал, что я буду так, фикцией, а управлять будет он. Фигушки! Будете делать только черновую работу.
И ненавидит он меня! Разница между нами в том, что он часто высказывает все, что думает обо мне. А я никогда не говорю, что я думаю о нем. И в этом его минус, и это его злит».
«— Иван Федорович, будьте добры составить план.
— Как, разве наступил новый год?
Выражение его лица невинное, травоядное. Словно он в первый раз слышит, хотя я ему доказываю, что старый план никуда не годится и нужен новый.
— Что же, — говорю я ангельским голосом, — придется мне самому.
— Что вы, Игорь Владимирович, вы запутаетесь, давайте уж я!
Ехидство звенит в его голосе. Он прав: я еще не разбираюсь во всей тонкости этой ерундистики.
Я знаю как в общем. И в общем я прав, это все говорят. Ну, подожди, моя любимая лысина, я тебе, старый хрыч, поехидствую!
— Иван Федорович, — голос у меня очень мягкий, — и я думаю, что к понедельнику вы сделаете. С вашим опытом это совсем несложно.
Что, съел?»
«В понедельник он спокоен, как обычно. Приходится напомнить. Конечно, он сделал. Перепечатывают.
— Мне бы сначала показали.
Барбос — а он похож на барбоса, и брови у него такие же густые, как усы, — барбос обижается.
— Вы мне не доверяете? Я всего десять лет на этой работе. Потом я думаю: зачем вам разбирать мой почерк?
Он прав. Нечего мне делать, как разбирать его иероглифы!»
«Во вторник я целый день на совещаниях. Вспоминаю о плане только в среду. Барбос сообщает, что он два дня ждет моей подписи. Ну ладно! Просматриваю. План остался почти прежним. А волынка на целую неделю. Да машинистку заставил работать.
А барбосина стоит у моего стола и взирает на меня красненькими маленькими глазками. А что, если ему в рожу плеснуть чернилами? Я представляю, как по лицу будут течь фиолетовые ручейки. Даже глаза зажмуриваю от удовольствия. Но я еще спокоен.
— Иван Федорович, но ведь вы почти ничего не изменили.
— Я сделал так, как считал нужным.
Тут я лопаюсь. И начинаю орать. Он тоже:
— Вы мальчишка, не уважаете стариков, научитесь говорить спокойно, это вам не стадион, я так не могу работать!
— Ради бога, вас никто не держит!
Он вылетает из кабинета. Я показываю ему вслед язык и длинный нос. Но он тут же входит обратно. Ах, сердце! Принимает валидол. Слабеющей рукой тянется к графину. Я вскакиваю, любезно подаю ему стакан. Чтоб ты подавился, старый барбос, нечего притворяться! Ты еще меня переживешь. Сколько ты у меня крови выпил!»
«Все-таки план был составлен.
Но когда? Вводить его уже не имело смысла. А в управлении барбос заявляет, что с расписанием мы запоздали только потому, что Игорь Владимирович никак не мог найти время его подписать.
Я задохнулся от такой наглости. Я не нашел, что сказать.
Потом я объяснил все начальнику управления. Он развел руками:
— Привыкай, искусству руководить надо учиться.
С барбосом я два дня не мог разговаривать. Он, по-моему, тоже чувствовал себя не совсем удобно.
И почему я его не уволю? Ведь он не упускает случая сделать мне подножку.
Ответ прост: он аккуратно сидит весь день. Он делает всю черновую работу. Он работает. А мне надоело».
«Ну хорошо, вот, на радость нашему начальству, мы выпустили хорошо подготовленных ребят. Но придут другие, желторотые. И опять отдавать им все силы, кого-то из них делать… А что останется мне? Истрепанные нервы и ежемесячная зарплата. И все? А в «Спутнике» я не думал о деньгах!»
«Он запросто говорил с секретарем горкома!»
И все сказали почтительно: «О-о!»
Подумаешь, меня знали и повыше! Сколько раз они наблюдали за моей игрой!»
«Эта работа отнимает все силы. Я приезжаю домой, как объеденная селедка. А когда подумаешь, что еще не сделано, что предстоит и что планируется… Ужас! Этому не будет конца».
«Прихожу я на работу. Перед столом барбоса пожилая женщина. Очевидно, просит за сына. На ней бордовое платье, зеленые ботинки, желтый платочек. В возрасте, но еще пудрится.
Ей барбос говорит:
— Вот, пожалуйста, начальник, Игорь Владимирович.
Она оборачивается и с ходу:
— С просьбой пришла к вам, за Сашеньку. Сама я жена бывшего мужа…
Я как стоял, так и рухнул на диван. У барбоса глаза по лысине забегали. Он мне все знаки делает. А я не могу.
Тетка вдруг всхлипнула и вылетела из комнаты».
«Год тому назад таким же солнечным утром мы шли по вымощенной шлифованным камнем мостовой Белграда. И за нами следовала большая толпа мальчишек и подростков. И два носатых репортера фотографировали, как мы входили в низкие лавки. И к нам подошли студентки. И мы скоро говорили без переводчика. И одна с акцентом спросила:
— А кто с вас Сэров и Маркэлов?
И ребята нас вытолкнули. И студентки заулыбались и пожали нам руки.
Так началось солнечное утро большого интересного дня в незнакомом, далеком Белграде.
А сейчас средний служащий Игорь Владимирович Серов поедет на работу и в душном кабинете, где бумага на столе теплая от солнечных лучей, будет разбирать какие-то дела; потом — на какое-нибудь заседание; в обеденный перерыв — пару сосисок. Потом в спортзал, на занятия…
А все-таки я идиот. Мне надо было ехать в Мельбурн. Черт с ней, с игрой, но прокатиться бы на теплоходе, посмотреть бы Австралию! Там было бы гораздо веселей. Дурак! «Надоело бегать за мячом!» Так мог там не бегать.
Болезнь с длинным латинским названием: «Ничегоянехочуничегоянежелаю». Как будто ты сейчас что-нибудь хочешь!»
«Ливень. Густой, крепкий. Разбивается о железную крышу на мельчайшие брызги, и кажется, что от красных полос идет пар. Ливень сменяется маленьким, частым дождиком. Капли дождя парят в воздухе, воздух дрожит.
Но вот резкий порыв ветра унес эту пелену, и пошел редкий, унылый, обыкновенный дождь. Тьфу!
Почему я оказался дома так рано, в семь часов вечера! Сразу после работы я поехал на улицу, где был последний раз года три тому назад. Я нашел ее дом и сказал шоферу, чтобы подождал меня.
Дверь открыла ее мать. Она раньше видела меня мельком, один раз, и не узнала.
— Где Лена?
— Лена? Она давно уехала на юг.
— Понятно. Вы ей сможете что-нибудь передать!
— Пожалуйста, заходите.
— Нет, меня ждет машина. (Старый пижон, не мог не похвастаться!) Скажите ей, что заходил Игорь Серов.
Мое имя произвело на нее впечатление. Она засуетилась:
— Может, зайдете! Если хотите, я дам ее адрес.
— Благодарю вас, но не стоит. Хотелось просто ее увидеть. Извините.
Семь часов. Никуда не хочется идти. И не надо о ней думать. А то, чувствую, начну писать стихи типа «Ты далеко, и нет тебя со мной». Бред собачий!
Как я устал! Устал от всего. Лечь и заснуть».
«Осень выбрасывает красные флаги на верхушках осин. Осень по городу бродит.
Дома мрачнеют и, тесно прижавшись друг к другу, выставляют навстречу серой пелене, что идет с запада, четырехугольные зонты из бурых железных листков. Улицы умыты, наги и беспомощны. В темных лужах тонут мостовые.
Через рябые окна, мутный и осторожный, в комнаты входит день. Люди слышат сырой, кисловатый запах осени и надевают черные траурные плащи.