Страница 42 из 128
Девчонки с округлившимися от испуга глазами молча слушали эти Лидкины слова. Всё‑таки нам ещё даже пятнадцать не всем исполнилось, таких “прошедших огонь и воду”, как Лидка, больше у нас в классе и не было ни одной. Поэтому все “влюблённые” разом умолкли, когда слово взяла “опытная мадам”. И я тоже молчала. А потом так же молча неожиданно даже для себя бросилась на Лидку…
Девчонки нас тут же растащили, но “фэйс” Лидке я успела покарябать. А через минуту, когда я только–только переставала реветь после драки, ко мне подлетел красный от ярости Бурый и грубо рванул за локоть.
— Тебе что, курица, жить надоело?! Может тебе…
Чем именно собирался мне угрожать Бурый, договорить он не успел. Сашка, тоже оказавшийся рядом, молча развернул его за плечи к себе спиной и очень сильно ударил коленом под зад. Так, что Бурый полетел головой вперёд и едва устоял на ногах. Он яростно обернулся и… тут же остановился. Как будто укололся о Сашкин взгляд. И вся его ярость тут же сдулась, как воздух из проколотого шарика.
Все знали, что Сашка занимается Айкидо вместе с Максимом и, значит, тоже, наверное, умеет драться. Сашка, правда, ещё ни с кем не дрался всерьёз. Но так ведь и Максим тоже до позавчерашнего дня не дрался! Но Бурый, мне кажется, испугался не только Сашку. Наверняка он вспомнил, что Сашка – друг Максима. Не “шестёрка”, а именно друг. А Максима шпана опасалась теперь не меньше, чем своего бывшего вожака, свергнутого Максимом. И задевать друзей Максима, Бурый это мгновенно понял, было ещё опаснее, чем самого Максима…
Сашка ещё добавил Бурому страху, начав разговаривать с ним издевательски–участливым тоном:
— Что? Ты что‑то хочешь мне сказать? Нет? А может, Любе что‑то хочешь сказать? Тоже уже ничего не хочешь? Точно? А то – говори. Я внимательно выслушаю. И отвечу. Может, ты чем‑нибудь недоволен? Ты не стесняйся, если недоволен, то так и скажи, дескать, “Саша, я недоволен, что ты ударил меня коленом по жопе, прошу тебя, никогда не делай так больше”. И я тогда не буду больше бить тебя (коленом по жопе). И постараюсь сделать так, чтобы ты был всем доволен. На всю оставшуюся жизнь. Уже и так всем доволен? Точно? А то – смотри, обращайся, если что. Чем смогу – помогу.
Бурый ушёл, затравленно оглядываясь, как побитая собака. А Сашка сказал мне, чтобы я ничего не боялась, Бурый больше не сунется. И что я – молодец, что он и не знал даже, что я так лихо драться умею. И уже серьёзно сказал спасибо, что я помогла избавить его друга от проблем с надоедливой Лидкой.
Откуда только он узнал про “проблемы с Лидкой”? Неужели от кого‑то из девчонок? Очень даже может быть. На просьбу “Сашеньки” рассказать что‑то мало кто из девчонок не откликнется…
А потом Сашка во всеуслышанье заявил (Лидка, всё ещё ревущая из‑за своей попорченной морды и из‑за трусости Бурого, тоже слышала), что к Максиму пока приходить домой будет только он, что нечего тревожить человека зря. И спросил, есть ли у кого‑нибудь возражения. Точно таким же внимательно–участливым тоном, каким спрашивал у Бурого, доволен ли тот ударом “по жопе”. Возражений не было. Ни у кого. В том числе и у Лидки.
Ещё через пару дней Сашка потихоньку сказал мне, что завтра Максим, скорее всего, придёт уже в школу, хотя синяки ещё не прошли. И спросил, не хочу ли я проведать его сегодня?
Я – хотела, очень хотела. Но было страшно в этом признаться. Даже Сашке. Но он – молодец, не стал дожидаться, пока я справлюсь со своими терзаниями, сказал, что решено, сразу после уроков идём. Что это – ненадолго, с голоду умереть не успеем, а если что – Максим “покормит чаем”.
И мы пошли. И пили чай, и разговаривали, все втроём. Даже Максим, сначала как обычно засмущавшийся, потом разговорился и болтал не меньше меня и Сашки. И пушистая бело–рыжая красавица–кошка, ласково урчала для нас с холодильника.
Было хорошо…
А на следующий день был подстроенный Сашкой поход в кино…
Бедный Максим! Что ему пришлось пережить! Ну, Сашка! Неужели он видел этот фильм и специально нас на него направил?! С него станется и такое, он сторонник “радикальных методов преодоления стеснительности”. Да и в самом деле, посмотреть с девчонкой такой фильм и после этого бояться встретиться с ней взглядом… Это было бы уже просто смешно.
Фильм был хороший (несмотря на постельные сцены), но какой‑то очень уж жестокий, тяжёлый. Я в конце даже не выдержала, заплакала от этой беспросветной жестокости, жестокости всех, даже Бога… Вернее, не самого Бога, конечно, а каким представляла Его главная героиня.
Я чувствовала, что Максиму всё время хочется обнять меня. Чтобы успокоить, чтобы мне не было так страшно. Может быть, он и решился бы, но я, дура, от страха вцепилась в его руку и не отпускала до самого конца. А вырывать руку он, естественно, не стал.
Я плакала и когда мы вышли из зрительного зала. Но, странное дело, вместе со слезами быстро ушло напряжение, страх, и стало хорошо и светло на душе. Я была благодарна Сашке, что он направил нас на этот фильм. После этого фильма, после того, что мы вместе с Максимом увидели и пережили, я чувствовала, что мы уже стали совсем не чужие друг другу. Я чувствовала, что теперь Максим – действительно мой, и уже никакая Лидка его не сможет отнять у меня…
И потом всё было хорошо до самого конца учебного года и начала экзаменов. Мы с Максимом стали сидеть за одной партой, часто ходили куда‑нибудь: в кино, на выставки, просто гуляли, тем более, что вечера уже были по–летнему тёплыми. Мы говорили с ним и не могли наговориться, как будто восполняли то своё молчание, которое длилось так бесконечно долго.
Нельзя сказать, что стеснительность Максима совершенно прошла. Хотя мы чувствовали себя друг с другом гораздо свободнее, и Максим уже не боялся оставаться со мной наедине, но, например, поцеловать меня он так ни разу и не решился, хотя я видела, как ему этого хочется.
Но я не расстраивалась, не подгоняла события, мне было и так хорошо. Хорошо было быть рядом с ним, говорить ему что‑нибудь, не бояться даже какую‑нибудь чушь сказать, знать, что он всё равно внимательно выслушает и не будет смеяться. А если и засмеётся, то совсем не обидно, а так, что я тоже буду до слёз хохотать над собственными словами.
А совсем незадолго до экзаменов он решился показать мне свои картины, на которых была… я. У меня просто язык отнялся от восхищения. Мне даже страшно стало, какой он, оказывается, талантливый, и как, оказывается, он меня любит. Что любит, и любит сильно, по–настоящему, это я давно знала, но что так…
Максим ужасно много знал всякого интересного, рассказывал мне о прочитанных книгах, разные красивые легенды, сказки. Много рассказывал про летние лагеря в Крыму, про походы с Олегом Ивановичем, про Море, песни Барда. Про Бухту.
Я попросила как‑то показать фотографии Бухты. Максим уже полез за фотоальбомом, но потом поставил его на место. Сказал, что понять, какова эта волшебная Бухта, по фотографиям невозможно.
И Максим, вдохновившись, тут же нарисовал Бухту. Прямо у меня на глазах. Быстрыми, размашистыми ударами кисти. И я видела, как на холсте возникало Чудо.
Сначала не было видно ничего, кроме беспорядочных мазков, цветового хаоса, какой‑то грубой, как мне показалось, мазни. Но Максим продолжал невероятно быстро работать, увлечённо выписывая всё новые и новые детали. И вдруг исчез холст, а я услышала, как, ударившись о прибрежные скалы, певучими звонкими ручейками рассыпалась морская волна, увидела, как закатное солнце ярким взрывом вырвалось из плена набегающих на него облаков…
Волшебной была не только Бухта, нарисованная Максимом, волшебной казалась сама картина.
Причудливые облака на тревожном закатном небе виделись одновременно грозными, неприступными скалами, обрывистыми утёсами. И не только виделись, но и были. И с этих фантастических облачных утёсов низвергались в море кипящие, белые от пены водопады. У подножия сказочных скал виднелась скрытая дымкой какая‑то растительность. Она как будто парила прямо в небе, отделённая от моря пустотой, за которой очень далеко тоже были облака, но уже совсем другие… А облака–скалы, громоздящиеся над Бухтой, казались и чудовищно тяжёлыми, каменно–твёрдыми, и в то же самое время невесомыми, летучими, мягкими как пух. В одной из небесных скал–облаков была видна сквозная арка, через которую вырывался бешеный водный поток, а остроконечная вершина этой скалы, уходящая высоко в небо, венчалась языком пламени. Это облако было не только скалой, это была ещё и гигантская свеча, парящая в предгрозовом небе!