Страница 40 из 128
Но всё равно тревога у меня не прошла, завтрашнего дня я ожидала со страхом. Предстояла сложная контрольная по химии, но я так и не смогла подготовиться, ничего не лезло в голову. Какая там химия, когда Максиму грозит беда!
На следующий день я сразу заметила, что с Максимом что‑то произошло со вчерашнего дня, он внутренне как‑то неузнаваемо изменился, стал увереннее, сильнее, какая‑то отчаянность в нём появилась, азартная злость, чего раньше и в помине не было. Он уже не был тем ребёнком, каким был ещё вчера, даже после удачной для него драки с Бурым. Сегодня в нём чувствовалась настоящая мужская сила, грозная и суровая.
И мне неожиданно подумалось, что ещё неизвестно, кому именно грозит больница на несколько недель – Максиму или самому Тайсону.
Нельзя сказать, что меня очень уж обрадовали эти перемены в Максиме. Вместе с появлением особой внутренней силы у него как будто исчезло что‑то такое, что мне было очень в нём дорого. Раньше он был совершенно неспособен причинить кому‑нибудь боль, не мог ударить человека. А теперь – мог. Не любого, конечно, а только какого‑нибудь гада, только в драке, которой всё равно не избежать. Но мне было очень почему‑то обидно, что добрый и мягкий мальчишка не смог остаться таким и дальше, что ему пришлось научиться быть жестоким.
Я ругала себя за глупость, говорила себе, а что, лучше было бы, если бы он остался таким же безобидным и добрым, но инвалидом в больнице? Нет, конечно нет, это очень хорошо, что он почувствовал в себе силу.
Но мне всё равно было почему‑то обидно…
На большой перемене Максим неожиданно опять подрался. Не с Тайсоном, а с другим членом их шайки, с Питоном. Да так подрался, что пришлось вызывать для Питона скорую.
Это было совсем плохо. Я чувствовала, что к Максиму приближается беда. И ничем не могла ему помочь! Как назло, даже мобильник сегодня дома забыла!
Всё же нужно было что‑то делать. Я отпросилась на уроке алгебры “выйти” и побежала вниз, где дежурил пожилой охранник Виктор Семёнович, попросила у него разрешения позвонить с его мобильника. Я заранее была готова расплакаться, услышав отказ, но Виктор Семёнович, взглянув на меня, не сказав ни слова, протянул свой телефон.
Я позвонила сама себе, на собственный забытый дома телефон. Дома сегодня оставался братишка, он немного приболел (а может, и симульнул, с него станется) и отпросился у мамы не ходить в школу. Я слушала бесконечные длинные гудки, холодея от страха. А вдруг Димка не возьмёт мой телефон? А своего у него ещё не было.
Наконец в трубке раздался настороженный голос брата.
— Алё?
— Димка, Димочка, это я! Димулька, у меня просьба огромная к тебе, сделай, пожалуйста, это срочно!
— А что надо‑то?
Удивлённый Димка не спешил соглашаться, лентяюга и вредина он был тот ещё, чтобы вот так, с ходу, согласиться выполнить мою просьбу. Хорошо хоть, что вообще трубку не бросил. Но это могло случиться в любой момент.
— Димулечка, братик любимый! – отчаянно взмолилась я. – Ну пожалуйста! Я же тебя никогда почти ни о чём не прошу.
Брат, видимо, почувствовал, что я готова вот–вот разреветься, и ему стало меня жалко.
— Ну… Я постараюсь. Говори, что надо‑то. Да не верещи, всё сделаю, спокойно объясни только.
Я собралась с духом и как можно спокойнее попросила Димку найти старое объявление о наборе в секцию Айкидо, продиктовать номер телефона. Димка, молодчина, мгновенно нашёл и продиктовал. Даже ничего спрашивать на стал, хотя я до замирания сердца боялась, что он, решив, что его опять хотят запихнуть в секцию к Олегу Ивановичу, всё‑таки бросит трубку.
Теперь – самое главное. Слабея от страха, я набрала продиктованный братом номер.
Олег Иванович ответил сразу. И я шёпотом, чтобы Виктор Семёнович не слышал, рассказала про происшествие с Питоном.
Олег Иванович выслушал, поблагодарил, пообещал, что всё разузнает и примет меры, чтобы помочь Максиму и в этой проблеме. Потом он сказал, искренне так, тепло: “Спасибо тебе, Люба, хороший ты человек. Не переживай, всё будет в порядке”.
Только вернув телефон охраннику, я ахнула про себя. А откуда Олег Иванович узнал моё имя? Ведь я не представлялась. Узнал по голосу? Значит, запомнил голос ещё с того раза, когда в сентябре приводила к нему своего малого? Ну и память! Но ведь я и тогда, кажется, имя своё не называла…
В конце концов, продолжая уже на уроке размышлять над этим, я поняла, что он просто меня “вычислил”. И что про меня, про то, как относится ко мне Максим, а может, и как я отношусь к Максиму, он узнал от Сашки, этот‑то наверняка обо всём давно догадался и рассказал Олегу Ивановичу.
Но злости на болтуна Сашку я не чувствовала, на него вообще трудно было злиться, он, несмотря на все свои выходки, был такой же доброй душой, как и Максим. Не случайно они так крепко дружили. Я даже благодарность какую‑то к Сашке почувствовала. Теперь вот и Олег Иванович знает про меня, знает про моё отношение к Максиму. Только сам Максим пока ни о чём ещё не догадывается…
Сашка всё время шептался о чём‑то с Максимом, и Светлана Васильевна, проводившая урок, наконец не выдержала, сделала им замечание и даже сказала, чтобы Максим пересел к Сорокину. И Максим пересел! К Сорокину! Вместо того, чтобы просто извиниться! И теперь мне, чтобы увидеть Максима, нужно было поворачиваться назад, тогда как раньше могла смотреть на него хоть весь урок подряд.
Сначала я ужасно расстроилась. Но когда первый раз, не удержавшись, обернулась к Максиму, то встретилась с его взглядом. И Максим, как обычно в таких случаях, торопливо и смущённо отвёл глаза, сделал вид, что что‑то небывало интересное увидел в своей тетради. Он всё такой же! Робкий и чистый мальчик, что из того, что он так отчаянно и жестоко лупит эту шпану, которая сама же к нему привязалась! И пересел он из‑за меня! Чтобы ему удобнее было глядеть на меня!
И потом, сколько я ни пыталась себя сдерживать, ещё много раз оборачивалась, чтобы взглянуть на Максима, и на алгебре, и на других уроках (хорошо ещё, что не я одна, многие оборачивались посмотреть на героя дня). И сколько я ни оборачивалась, всё время встречалась со взглядом Максима. И он каждый раз смущался и утыкался в тетрадь. А у меня внутри теплело от нестерпимой нежности, а сердце сжималось от страха за него. Олег Иванович обещал, что всё будет хорошо, я ему верила, но всё равно было очень страшно…
А после уроков была драка… О которой ещё долго потом судачили в школе. Драка, после которой грозный Тайсон тоже попал в больницу.
Но и Максиму очень сильно досталось. С виду – даже гораздо больше, чем Тайсону. У Тайсона ни одного синяка на лице не было, а на лицо Максима страшно было взглянуть. Просто распухшая залитая кровью маска, а не лицо… Я близко не стала к нему подходить. Вряд ли бы ему понравилось, если бы девочка, на которую он так смотрит, увидела его страшно избитым и шатающимся от слабости. Ему, как и любому мужчине хотелось, конечно, всегда выглядеть сильным, особенно в глазах любимой…
Сашка, молодец, ни на шаг не отходил от Максима, поддерживал его, отгонял чересчур любопытных. Когда они с Максимом пошли домой, им прямо возле школы вышли навстречу мама Максима и Олег Иванович.
Бедная тётя Марина! Даже не представляю, что она пережила, увидев сына таким. Я наблюдала за ними издалека, меня никто, кроме Олега Ивановича, не заметил. Олег Иванович поговорил о чём‑то с Сашкой, потом стал успокаивать маму Максима.
А потом к ним притопала директриса… С нашей “классной” и завучихой. Противный голос директрисы был такой пронзительный, что даже я слышала кое‑что. Ох и сволочь директриса! Как она старалась вообще добить маму Максима! Хорошо, что Олег Иванович был рядом…
А когда Максим с мамой, Олег Иванович и Сашка ушли, гадина–директриса накинулась на нашу Светлану Васильевну. Ей просто обязательно надо было хоть кого‑нибудь довести до нервного срыва! Не вышло одного – так другого! Иначе эта жирная хавронья просто лопнула бы от злости! И Светлану Васильевну она всё‑таки довела до слёз! И ушла, немного удовлетворённая. А я подбежала к нашей “классной” и стала пытаться утешать её.