Страница 38 из 168
— Мне бы хотелось подняться выше, в прачечную, на чердак.
— Это вам не доставит удовольствия, — сказала она, — мы сегодня кипятили белье, и там полно пара.
— Не на всем же чердаке?
— Все равно, всюду, где только возможно, развешано белье. Слуховые окошки открыты с двух сторон, и белье сохнет на сквозняке. Мой дедушка говорит, что, если бы крыша была плоской, как в новых домах, можно было бы в такие солнечные дни расстилать белье для отбеливания.
— Конечно, можно, — ответил он, — но дым и сажа из трубы пачкали бы белье и портили бы вам всю работу.
Она удивленно посмотрела на него.
— Из какой трубы?
— Да вот, —сказал он, уже стоя у окна, и хотел показать рукой, но оказалось, что ни из этого, ни из какого другого окна коридора, к которым он поспешил, не видно большой площади с машинным залом в центре; это несколько разочаровало его — он‑то твердо рассчитывал с такой высоты увидеть все пространство. Но что‑то все время заслоняло обзор то лестничная клетка, то другая часть здания; теперь было понятно, почему она ничего не знала о трубе.
— Видно, вы и в самом деле редко бываете в городе, —сказал он и отметил про себя, что употребил уже ее собственное выражение, — иначе вы бы заметили грубу.
— Довольно редко — о театре и прочих развлечениях я только слыхала.
Она сказала это, однако, так равнодушно, что он не решился — хотя и подумал было — пригласить ее в театр. Тем не менее он поинтересовался:
— А как вы проводите свободное время?
— К сожалению, дедушка часто в отъезде, ну а когда он здесь, времени не замечаешь. Мы много разговариваем, иногда поем на два голоса, у него прекрасный голос. Но чаще всего мы уезжаем за город — в лес, в деревню или куда‑нибудь еще, это мы любим больше всего.
Она радостно засмеялась, радость передалась и ему.
— Вот это жизнь! Всем бы так! А что же вы делаете в одиночестве?
— У меня не бывает одиночества, — поправила она его, просто иногда я одна. А дел хватает. Но уж если я почему‑нибудь не занята делом или мне лень, то смотрю в окно.
— Да, у вас здесь, в самом деле, прекрасно, — подтвердил он, указывая на вид из окна, который все время притягивал к себе его взгляд, —простор, срезанный, правда, в одной стороны лестничной клеткой, все же открывался перед ним в своем великолепии, уходя вдаль. И хотя увиденное не было для него неожиданностью, он ориентировался с трудом, потому что город, обычно такой знакомый, из этой точки был узнаваем только вдали, там, у подножья гор, которые дрожали в полуденном золотом мареве, там, где на них взбирались светлые переливающиеся поля, где села так покойно устроились на склонах, что их покой и тишину, кажется, можно было услышать; но чем ближе к городу, тем менее знакомой становилась местность, и, если бы не черная нитка железной дороги, которая то исчезала, то вновь появлялась, вторя рельефу местности, плавной дугой приближаясь к городу, и терялась в сумятице рельсов, обозначив местонахождение вокзала, он мог бы подумать, что очутился в чужих краях, мог бы даже поверить, что города и вовсе нет или, в лучшем случае, он настолько урезан, что от него остался один намек.
— По вечерам и утром, — сказала она извиняясь и в то же время с укором, — в ясную погоду видны даже снежные вершины, сейчас, правда, в полдень…
— Ему было неприятно — она упрекала его за то, что он пришел в неподходящее время, — а тут еще в окно залетели две осы, и он перебил ее:
— Ну что ж, в другой раз, — и, взглянув на ведро, которое все еще стояло у ее ног, — я и так вас очень задержал…
Она заметила, что он не знает, как ее назвать, и сказала:
— Меня зовут Мелитта.
— Красивое имя, —сказал он, — оно ведь значит «пчелка» и отлично вам подходит. — И хоть господину в сером котелке столь неожиданная доверительность была не к лицу, он все же представился: — А меня зовут Андреас.
Она вытерла руку о юбку, подала ему и сказала:
— Очень приятно.
— Позвольте мне вам помочь? —сказал он и схватился было за ведро, но она его опередила.
— Нет уж, это мое дело. —Доверчиво ему улыбаясь, Мелитта взяла ведро за ручку, как‑то пренебрежительно качнула им, пролив грязную мыльную воду на желтый каменный пол, и быстро понесла в уборную — в открытую дверь было слышно, как вода с шумом опрокинулась и с шумом понеслась в глубину, во тьму, постепенно затихая. Андреас между тем подошел к окну, под которым, думал он, должен быть сад с осами, на этом окне показался ему вполне на месте и цветочный горшок со старой землей, а в нем, словно повторяя картину, которую он надеялся увидеть внизу, еще торчали какие- то прутики. Но выяснилось, что положение сада определить не так легко, как он думал: хотя стена лестничной клетки и была точным ориентиром, к ней лепились внизу всевозможные пристройки, и он видел только беспорядок крыш, крытых чем придется‑то черепицей, то безобразным черным толем, а то даже и дранкой; как ни досадно было не найти того, что искал, все же его успокоил вид стен, которые, слава богу, не обрываются в глубину отвесно и беспрепятственно до самого дна, и цветочный горшок, если его теперь неосторожно опрокинуть, не сорвется вниз, как вода, выливаемая в колодец, и никого не убьет, а безопасно разлетится вдребезги на одной из крыш. И, все еще разглядывая черные дождевые полосы на стене, Андреас произнес:
— Что же это было, фуксия из вашего сада?
На лице у нее снова отразилось удивление, и, хотя вопрос читался в ее взгляде, она поспешила спросить, словно ей не терпелось окликнуть его по имени, которое он назвал:
— Из какого сада, господин Андреас?
Не надо было мне говорить имя, подумал он, но, так как это уже случилось и нельзя же было потребовать его назад, он сказал:
— Ну как же, из сада около лестницы.
Она напряженно соображала, даже немного прикрыла глаза, и ее гладкий лоб сморщился над переносицей, потом пренебрежительно махнула рукой:
— А, это новый сад.
Ее слова кое‑что объясняли, но все же ему было жаль.
— Я думал, вы отдыхаете. там… летними вечерами.
— Нет, —сказала она односложно, — это новый сад.
Ответ был окончательным, изменить ничего было нельзя, поэтому он только осведомился:
— А этот стебелек фуксии?
Она приветливо ответила:
— Он служит нам солнечными часами: когда его тень падает на трещинки пола, которые дедушка пометил красной чертой, тогда полдень, там есть также пометки для более ранних и более поздних часов. Очень остроумно, —и с доверительным кокетством добавила: — Правда, господин Андреас?
Тут она заметила, что на плитках пола остался мокрый круг от ведра, быстро пошла на кухню и принесла серую тряпку, встала на колени и стала подтирать пол. Он снова подумал о матросах, драющих палубу, правда совсем мимоходом, потому что она стояла на четвереньках, как животное, которое хочег покормить своих детенышей, — открылись ее груди, тоненькая цепочка медальона с эмалевой фотографией белобородого старика болталась между ними, а их светлая, гладкая и нежная кожа с просвечивающими голубыми жилками была того золотистого оттенка, какой бывает у блондинок. Но хоть она и не замечала его разглядывания, он сделал вид, что смотрит совсем не на нее, а на знаки на полу, и сказал:
— Если я правильно понимаю, сейчас уже второй час. У меня дела.
Она быстро встала и казалась немного смущенной.
— Вы уже уходите? Мне ведь надо было вас угостить… или, может быть, вы хотели отдохнуть. Дедушке не понравится, если я вас так отпущу.
Он поблагодарил. Он хотел бы попросить только глоток воды и показал на водопроводный кран, который нельзя было открыть без ключа и который был снабжен призывом экономить воду.
— Здесь, на верхних этажах, вода плохая, — сказала она, — теплая.
Снова разочарование, но и это разочарование было так разбавлено воздухом, стало таким легким благодаря воздуху, продувавшему сейчас коридор из всех открытых окон все сильнее и ощутимее, так растекалось в пространстве, которое втекало в окна со стороны гор и снова вытекало назад, подхватывая своим дыханием и того, кто дышал, что даже жажда прошла, как будто она появилась слишком рано, как будто еще не было права на жажду. И когда Мелитта вскоре вернулась с ключом и с кружкой — это была пивная кружка — и, открыв кран, стала спускать шипящую струю воды, чтобы она немного охладилась, он удержал ее, указав на табличку, сделал только несколько глотков, да и то лишь чтобы ее не обидеть. Но когда уже хотел проститься, он снова чуть заколебался, может быть, потому, что груз разочарований все же стал весомым, а может быть, потому, что он все‑таки чего‑то ждал. Ему хотелось еще раз попросить разрешения подняться наверх, но это выглядело бы так, словно он не поверил ее словам, поэтому он только сказал: