Страница 12 из 13
– Это бы еще ладно, – снова вступил Хельм. – Поиграли, отвели душу… Тебе твой законный тридцатник с лихвой обеспечили. Иоганн, вы ведь старший. Растолкуйте Анди, в чём проблема. Почему, кстати, я так и остался на подаче.
– Андреас, – он вздохнул. – Насчет скотов и дерев вам растолковали без купюр и изъятий. Про то, что мы, в известном смысле, дети отца Люцифера и матери Натуры, вы вчерне также осведомлены. А знаете ли вы, кто те люди, во имя коих мы извлекли из небытия орудия пытки и казни? Ну, с которыми говорили в таком помпезном окружении?
Нет, я был кретин. Дебил, как всё человечество, имбецил и полный идиот для комплекта. Ухватки, манеры, даже некоторые детали одежды…
– Военизированные врачи, – ахнул я. – Те самые. Клятва Гиппократа. Они что…
– Те, кто нам интересен, вовсе не клятвопреступники и не соучастники запланированных убийств. Напротив, изо всех сил с ними борются. Если бы не их старания, таких, как вы, вообще бы оставляли без лечебного надзора. Дело в том, что один из их сословия обнаружил в геноме человека некую древнюю и постоянно воспроизводимую хромосомную запись. И повторялась она – не сказать чтоб очень редко. Вы в курсе, что львиная часть родительских особенностей в процессе наследования уходит в шлак?
Я кивнул.
– Значит, данная запись очень важна для выживания рода. Далее. Что такое генетическая сцепка? Не уверен, что это официальный термин. Ну вот, приблизительно. Ген, вызывающий серповидноклеточную анемию, в латентном, рецессивном состоянии защищает от малярии и становится смертелен, только соединившись со вторым таким же и став доминантным. По большей части, однако, он благодетелен.
– Славно бы еще до кучи уметь излечивать такое наследственное малокровие, – ответил я.
«И иные болезни, связанные с этой жидкостью», – шепнуло нечто внутри. Весьма язвительно.
«Ну да, если это считать болезнью».
«Жутким отклонением от социальной нормы».
«Как – каждому фрукту своё время – слепоглухонемоту, аутизм и гомосексуализм во всех его видах, карой за который одно время сочли…»
– ВИЧ-инфекцию, – внезапно произнёс я.
– Вы поняли? – спросил Иоганн.
– Не вполне. А, значит, могу ошибаться на все сто.
– Мы, при всём нашем умении читать так называемые «верхние», сознательные мысли, тоже уверились буквально на днях. Лет двадцать назад. Ген, активно противостоящий СПИДу, несёт в себе зачатки вампиризма. Древнего, неразвитого, примитивного. Хотя даже в то время…
– Легенды есть легенды, – подхватила Беттина. – Когда ребенок рождается смертельно бледным, жмурится на яркий солнечный свет, чуть что покрывается пузырями ожогов и до крови кусает свою кормилицу, а потом всех подряд, очень легко решить, что он отродье Врага.
– Даже если это простой альбинос, – хихикнул Амадей. – Или больной злокачественной формой порфирии: светобоязнь, выступающие вперед зубы, язвы и бугры на коже и редкая нелюбовь к чесноку. А уж тем более когда с виду вполне нормальное дитятко цедит кровь литрами, сим убивает и передает свою заразу тем, от кого позаимствовало пищу. Издержки эволюции.
– Но это ведь ужасно, – сказал я.
– Всякие тигры, крокодилы и удавы тоже невеликие лапочки, – ответил он. – Окультуривать приходится. Или учиться сосуществовать.
– Только учились одни мы, – вплёл свою реплику Гарри.
– Да, пока человеки, почти под корень истребив наше племя, не открыли широкую дорогу самой беспощадной пандемии изо всех возможных, – подытожил Иоганн. – Такой, что не остановится, пока не скосит правых и неправых. И приложили к этому руку те, кто всегда знал, но не выпускал на поверхность: архивов, сознания, души. Хоронил в недомолвках.
– Нет худшей заразы, чем та, что выходит из лабораторий, где честно с ней борются, – энергичным кивком подтвердил Амадей. – Закаляют пенициллином, до полусмерти кипятят в центрифугах и описывают полученные результаты на своём птичьем жаргоне. У медиков недаром была стойкая репутация убийц.
– И нет горшей беды, чем та, что исходит от искренних и бескорыстных спасителей человечества, – слегка загадочно возвестил Иоганн.
– Что-то можно предпринять с этой амбивалентной утопией – или уже поздно? – спросил я.
– Прямой и честный, но неверно поставленный вопрос, – ответил Иоганн. – Нас примерно восемь с половиной тысяч на два миллиарда оставшихся людей. Для того чтобы держать собой природу, пребывая на вершине некогда созданной нами втайне экологической пирамиды, нас хватает. Но чтобы давать свою кровь…
– Всем негодяям, что довели наш феод до кризисного состояния, – подал реплику Амадей.
– Тем, кто может стать ангелоидом новых времен, – жестко продолжил Иоганн. – Или хотя бы их другом, как Хельмут. Связующим звеном между разумными. Для этого нас не хватит и долго еще не будет хватать. Ведь невозможно более воскрешать сеньоров, не поднимая младших братьев хотя бы до четверти их уровня.
– Мы создаём и растим свои подобия с великим трудом, – проговорила Беттина. – Будь то звери, ангелы или плоть от нашей плоти.
– Погодите, я ведь уже понял куда больше того, что было здесь сказано, – вклинился в этот хоровой речитатив. – Сделавшись полностью одним из вас, Волком, бесом или кем там еще, я окажу услугу?
– Именно, малыш, – кивнул Хельм. – А теперь скажу тебе я. Тебя как следует подготовили к так называемому Великому Обряду. Это когда прежде чем дать тебе Тёмную или там Сумеречную Кровь, берут всю твою собственную. А это больно и страшно, Анди. Может быть, это самая страшная боль на земле. Никакие медитации не спасают, потому что корень ее – в глубине твоей псевдоличности, которая даже в раю не хочет перестать быть тем, что она о себе вообразила. Я вот и подступиться в своё время к такому не посмел. Живу, оно конечно, вон их стараниями – он мотнул головой в сторону остальных «курточников» – далеко не первый век.
– Ну а если я соглашусь? – спросил я. – Это правильный вопрос?
– Да, – ответил Иоганн, – притом риторический. Для шутки он слишком ответствен.
– Но ты выдержишь это куда легче нас, – проговорила Беттина. – Вот только надо подумать, какую личину потом примешь. Первое время без того никак невозможно. Века два, пожалуй…
– И прикинуть, откуда мы стащим для него действительно классный дафлкот, – закончил Гарри. – Чтобы, Люцифер меня забери, выдержал такой долгий срок.
…Пятеро в бежевых верблюжьих куртках с капюшоном вышли из подвальной двери Политехнического Музея и деловито зашагали по улице вверх.
– Сегодня надо, наконец, разобраться с этими… источниками даровой электроэнергии, – сказал Амадей. – И с кулинарными фабриками. Раньше стоило бы, только остатних человечков жалко было питания лишать. Двух ментальщиков, я думаю, на это хватит. А ты как считаешь, Пабло?
II
Всё хорошее или безнравственно, или вредно, или незаконно.
Когда ждёшь, часы и дни тянутся, будто жвачка. Даже если тебя успели научить, что времени как такового и вовсе нет. Хотя для нашего народа сама жизнь означает ожидание – это говорю вам я, Андрей Первенцев, который вспомнил свою девичью фамилию совершенно некстати. В самый раз перед тем, как отбросить свою человеческую плоть, суть или вообще копыта.
Ибо я уже не человек и ещё не ангелоид.
Тут необходимо слегка уточнить: человек, только с иной кровью в жилах (и, по здешней логике, с частично измененным геномом), который может пребывать в относительном благополучии лет тридцать-сорок. Не стареть, не болеть, очень быстро восстанавливать повреждённые ткани. И если не хочет по истечении срока загнуться от какой-нибудь вредоносной и тягомотной хвори или тотального одряхления, имеет право попросить друзей о вторичном вливании жизненного эликсира.
Как уж не раз делал мой приятель, благородный мейстер Хельмут. Вообще-то сам он ничего подобного не хотел, хотя считал прямым своим долгом.