Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 147

- А? Да-да-да, - забормотал Чибисов. - Хоть бы хны… верно говоришь.

- Чего «верно»? Блажь городская в башках - вот что! Все хи-хи да ха-ха вокруг юбки. Легкомыслие!

- Не болтайте глупости, Рубин! - сказал сердито Кузнецов, отстав от передка и глядя в направлении белого полушубка Зои.

Вперевалку ступая, Уханов продолжал рассказывать ей что-то, но Зоя теперь не слушала его, не кивала ему. Подняв голову, она в каком-то ожидании смотрела на Дроздовского, тоже, как и все, обернувшегося в их сторону, и потом, как по приказу, пошла к нему, мгновенно забыв про Уханова. С незнакомым, покорным выражением приблизясь к Дроздовскому, она неровным голосом окликнула:

- Товарищ лейтенант… - и, шагая рядом с лошадью, подняла к нему лицо.

Дроздовский в ответ не то поморщился, не то улыбнулся, украдкой тыльной стороной перчатки погладил ее по щеке, проговорил:

- Вам-то советую, санинструктор, сесть на повозку санроты. В батарее вам делать нечего.

И пришпорил коня в рысь, исчез впереди, в голове колонны, откуда неслась команда: «Спуск, одерживай!», а солдаты затеснились вокруг упряжек, около передков, облепили орудия, замедлившие движение перед спуском.

- Так что, мне в санроту? - сказала Зоя грустно. - Хорошо. Я пойду До свидания, мальчики. Не скучайте.

- Зачем в санроту? - сказал Уханов, совершенно не обиженный кратким ее невниманием. - Садитесь на орудийный передок. Куда это он вас гонит? Лейтенант, найдется место для санинструктора?

Ватник Уханова распахнут на груди до ремня, подшлемник снят, шапка с незавязанными болтающимися ушами оттиснута на затылок, открывая до красноты нажженный ветром лоб, светлые, как бы не знающие стыда глаза сощурены.

- Для санинструктора может быть исключение, - ответил Кузнецов. - Если вы устали, Зоя, садитесь на передок второго орудия.

- Спасибо, родненькие, - оживилась Зоя. - Я совсем не устала. Кто вам сказал, что я устала? Шапку даже хочется снять: до чего жарко! И пить немного хочется… Пробовала снег - от него какой-то железный вкус во рту.

- Хотите глоток для бодрости? - Уханов отстегнул фляжку от ремня, намекающе потряс ее над ухом, во фляжке забулькало.

- Неужели?.. А что здесь, Уханов? - спросила Зоя, и заиндевевшие стрелочки бровей поднялись. - Вода? У вас осталось?

- Попробуйте. - Уханов отвинтил металлическую пробку на фляжке. - Если не поможет - убьете меня. Вот из этого карабина. Стрелять умеете?

- Как-нибудь сумею нажать спусковой крючок. Не беспокойтесь!

Кузнецову неприятна была эта ее неестественная оживленность после мимолетного разговора с Дроздовским, это необъяснимое ее расположение и доверчивость к Уханову, и он сказал строго:

- Уберите фляжку. Что вы предлагаете? Воду или водку?

- Нет уж! А может быть, я хочу! - Зоя тряхнула головой с вызывающей решимостью. - Почему вы меня, лейтенант, так опекаете? Родненький… вы что, ревнуете? - Она погладила его по рукаву шинели. - Этого совсем не надо, Кузнецов, прошу вас, честное слово. Я одинаково отношусь к вам обоим.

- Я не могу вас ревновать к вашему мужу, - сказал Кузнецов полуиронически, и это, почудилось, прозвучало вымученной пошлостью.

- К моему мужу? - Она расширила глаза. - Кто вам сказал, что у меня муж?

- Вы сами сказали. Разве не помните? А впрочем, простите, Зоя, это не мое дело, хотя я был бы рад, если бы у вас был муж.





- Ах да, сказала тогда Нечаеву… Какая чепуха! - Она рассмеялась. - Я хочу быть вольным перышком. Если муж - значит, дети, а это совершенно невозможно на войне, как преступление. Понимаете вы? Я хочу, чтобы вы знали это, Кузнецов, и вы, Уханов… Просто я вам верю, вам обоим! Но пусть у меня будет какой-то серьезный и грозный муж, если вам хочется, Кузнецов! Ладно?

- Мы запомнили, - ответил Уханов. - Но это не играет роли.

- Тогда спасибо вам, братики. Вы все-таки хорошие. С вами можно воевать.

И, закрыв глаза, как перед ощущением боли, преодолевая себя, отпила глоток из фляжки, закашлялась, тотчас засмеялась, помахав варежкой перед вытянутыми, дующими губами. С отвращением, как заметил Кузнецов, она отдала фляжку, посмотрела сквозь влажные ресницы на Уханова, невозмутимо завинчивающего пробку, но сказала не без веселого изумления:

- Какая гадость! Но как все же хорошо! У меня сразу лампочка в животе зажглась!

- Может, повторить? - спросил добродушно Уханов. - Вы разве в первый раз? Это самое…

Зоя качнула головой:

- Нет, я пробовала…

- Уберите фляжку, и чтоб я не видел! - резко сказал Кузнецов. - И проводите Зою в санроту. Там ей будет лучше!

- Ну, зачем вы хотите мной командовать, лейтенант? - шутливо спросила Зоя. - Вы, по-моему, подражаете Дроздовскому, но не очень умело. Он бы железным голосом приказал: «В санроту!», и Уханов ответил бы: «Есть».

- Я бы подумал, - сказал Уханов.

- Ничего не думали бы. «Есть» - и все!

- Од-держивай!.. Спуск! - донеслась спереди угрожающая команда. - Тормоз! Расчеты к орудиям!

Кузнецов повторил команду и пошел вперед, в голову батареи, где вокруг упряжки первого орудия густо столпились солдаты, руками придерживая станины и колеса, упираясь плечами в щит, в передок, а ездовые с руганью и криками натягивали поводья, сдерживали лоснящихся от пота лошадей, приседающих на задние ноги перед крутым спуском в глубокую балку.

Передняя батарея миновала накатанный, натоптанный, стеклом вспыхивающий ледяной спуск, благополучно прошла по дну балки, и орудия и передки, по-муравьиному облепленные кишащими солдатами, подталкиваемые ими снизу, подымались на противоположный скат, за которым извивами текла и текла в степи нескончаемая колонна. А далеко внизу, на дороге, поджидающе стоял командир взвода управления старшина Голованов и кричал надсадным голосом:

- Давай… давай на меня!

- Осторожней! Ноги лошадям не переломать! Расчеты од-держивай! - скомандовал Дроздовский, подъезжая на лошади к краю спуска. - Командиры взводов!.. Погубим лошадей - на себе орудия покатим! Одерживай! Медленней! Медленней!..

«Да, если переломаем ноги лошадям, на себе придется тащить орудия!» - подумал в возбуждении Кузнецов, вдруг сознавая, что и он, и все остальные полностью подчинены чьей-то воле, которой никто не имеет права сопротивляться в неистово-неудержимом, огромном потоке, где уже не было отдельного человека с его бессилием и усталостью. И, упиваясь этой поглощающей растворенностью во всех, он повторил команду:

- Держать, держать!.. Все к орудиям! - и бросился к колесам первого передка, в гущу солдатских тел, а расчет с озверелыми лицами, с хрипом навалился на передок, на колеса заскользившего по крутому скату орудия.

- Стой, зараза! Ос-сади! - вразброд закричали на лошадей ездовые. Они будто очнулись и, крича, страшно раскрывали рты в ледяной бахроме на подшлемниках.

Колеса передка и орудия не вращались, стянутые цепями тормоза, но цепь не врезалась в накатанную до полированной гладкости, набитую дорогу, и валенки солдат разъезжались, скользили по скату, не находя точек опоры. А тяжесть нагруженного снарядами передка и тяжесть орудия неудержимо наваливались сверху. Деревянные вальки изредка ударяли по задним натруженным ногам присевших коренников с задранными мордами; ездовые дико закричали, оглядываясь на расчет, ненавидя и умоляя взглядом, - и весь клубок трудно дышащих, нависших на колеса тел покатился вниз, убыстряя и убыстряя движение.

- Одерживай! - выдохнул Кузнецов, чувствуя необоримую тяжесть орудия, видя рядом налитое кровью лицо Уханова, широкой своей спиной упершегося в передок; а справа - выкаченные напряжением круглые глаза Нечаева, его белые усики, и неожиданно в разгоряченной голове мелькнула мысль о том, что он знает их давно, может быть, с тех страшных месяцев отступления под Смоленском, когда он не был лейтенантом, но когда вот так же вытягивали орудия при отступлении. Однако он не знал их тогда и удивился этой мысли. - Ноги, ноги берегите… - выдавил Кузнецов шепотом.