Страница 21 из 72
-- Не находишь нашего спутника странным? -- трагичным шепотом спросил Всемил.
-- Ты вновь за своё? -- я насупилась.
-- Нет, -- он потряс волосами, -- разве не ощущаешь, что он прожигает тебя далеко не влюбленным взглядом?
Я недоверчиво прищурила один глаз.
-- Я-то при чем? Враждуете вы, а прожигает он меня?
Всемил свел челюсти, словно предпочел смолчать о чем-то важном. После принялся жарко объяснять, насколько плохи взоры юного варрена. Я особо не напугалась, пусть князь и описывал мою скорую кончину. Убьют на привале -- буду гоняться за ними в роли вредного, приставучего духа.
Князь замолчал, а я, трижды прокляв ту самую ночную откровенность, ляпнула:
-- Мне нужно кое-что рассказать.
-- Тоже? -- с лукавой хрипотцой удивился он. -- Я польщен. В чем дело, красавица?
Я уставилось в чернильно-черное небо. Дамский угодник из князя отвратительный. Оно и ясно: женщины суетятся вокруг него и без ответных действий. Не привык оказывать знаки внимания.
-- Дело в деревне, куда направляемся. Так получилось, что я оттуда родом.
-- Я думал, ты столичная.
-- Увы.
-- Но это ведь прекрасно! -- Всемил подмигнул. -- Ты сумела выбиться из простой селянки в ученицу столичных чародеев.
-- Не совсем прекрасно. Понимаешь, ворожей в моем селе не любят -- их боятся. Поэтому сомневаюсь, что прием нас ждет теплый.
Что ж, почти и не соврала.
Пожалуй, об обучении рассказывать не стану, ибо Всемил вряд ли поймет, что не каждая ведьма -- жуткое явление, от которого можно избавиться только с помощью сжигания. Незачем его винить -- он такой же, как и все вокруг.
-- Что-нибудь придумаем, -- князь положил ладонь мне на колено. -- Не переживай.
Я сглотнула застывший в горле комок и кивнула.
***
Дни плелись со скоростью ленивых кошек -- медленно, сонно. Спутники тихонько переругивались, я пыталась их не слушать. Побаливала лодыжка, хоть я и накладывала на неё с десяток чар. Она гноилась и ныла при любой перемене погоды. За всё время пути не нашлось ни одной чистенькой речки, поэтому мы все вместе чесались и напоминали городских побирушек.
Очнулась от досадных мыслей я только тогда, когда чащоба сменилась голыми полями, за которыми виднелись серенькие домишки да хлипкий, пусть и высокий частокол, унизанный козьими черепами.
Нами была перейдена незаметная черта, за нею остались снега с холодными ветрами. Здесь вовсю прорезались изумрудно-зеленые листики на березах, деревья стряхнули с плеч белоснежные одеяния и выпрямились навстречу солнечным лучам.
Спутники начали спешно вычищаться, дабы произвести хорошее впечатление на моих родных. Лис напялил на себя балахон с отвисшим капюшоном и жутковатыми бурыми пятнами на рукавах. Надеюсь, что если это и кровь, то не человеческая. Одежда висела на нем, как на палке. Варрен надвинул капюшон на переносицу, чтобы спрятать округлые глазища, и стал напоминать излишне худощавого и грязного, но храмовника.
Всемил отряхивался от въевшейся в ткань грязи и вопрошал, на кого он похож. Я не рискнула признаваться, поэтому глупо улыбалась.
За много лет ничего не изменилось. Перед входом в село, как и прежде, не наблюдалось стражников. А ворота были распахнуты настежь. Приречные зори отличались особым гостеприимством, правда, не ко всем.
Направо, налево, семь саженей прямо. Слышна песенка отмершей после зимовки речушки. Кто-то шепчется за спиной. Люди опасливо рассматривают жутковатую троицу, но боятся преградить ей дорогу.
Во времена моей юности щеколда на дверце в заборе отпиралась нажатием на левую доску. Так и есть. Щелчок. Вот я и дома.
Мужчины переминались с ноги на ногу, а я громко постучалась в дверь. Долго ждать не пришлось: на пороге появилась старенькая невысокая женщина с потухшими глазами и побелевшими губами. Чертами лица она напоминала меня саму, только заметно постаревшую, иссохшую от тяжелой жизни. Женщина вытерла мокрые руки о край юбки.
-- Хлеба хотите? -- ставя ударение на букве "о", спросила добрая матушка.
-- Нет, -- я глубоко выдохнула. -- Мы не нищие.
-- А чегось?
-- Я это... -- я потупила взор. -- Радослава.
-- Ох! Бес! Бес! -- Матушка обхватила лоб сухими ручонками. -- По души грешные пришла, сожрать нас за провинности да отправить во служение тьмы?!
-- Почти. Я соскучилась...
Но мама не слышала оправданий. Она размахивала руками, выкрикивая:
-- Привела с собой оживших мертвецов! Люди, спасайтесь! Не виноваты мы пред тобой!
Седые волосы вылезли из-под сбившейся косынки. Матушка упала на колени. Я зажмурилась от стыда и смущения.
-- Мам, я не собираюсь причинять кому-либо зла. У меня проблемы...
-- Это у нас горе-горюшко, раз на деревню наслали нечистых!
Я подняла маму за локти. Она перестала кричать, только задыхалась от всхлипов и одними губами молила о пощаде.
Всемил с Лисом благоразумно отмалчивались. За забором собралась целая толпа любопытствующих. Некоторые держали наготове вилы или косы. Народ выжидал.
А в сенях показался белобрысый остроносый мальчуган, в котором я узнала младшенького братца. Он нахмурился, но затем взвизгнул и подбежал ко мне.
-- Радка! Приехала!
Всё не так плохо, если хоть один человек в этом месте до сих пор рад меня видеть.
В-тринадцатых, не пытайтесь погубить ведьму, будучи неуверенными в своих силах.
"Любовь -- штука сложная.
Не всегда поймешь, где грань между
чистыми чувствами и развратом".
Из воспоминаний блудницы.
Братишка, спотыкаясь о порожек, подлетел ко мне да сжал в настолько крепких объятиях, что я робко пискнула и затихла.
-- Ты -- гадина! -- громко известил голубоглазый мальчонка.
-- Знаю.
Истор наконец-то отошел, и я вновь смогла дышать.
-- Обещала вернуться, а сама... -- продолжал ныть братишка.
Затем он шепнул что-то на ухо маме, и та удалилась к толпе, бочком проходя мимо Всемила с Лисом. Истор, проследив за тем, как народ живо переругивается с матушкой, неодобрительно покачал головой.
-- Не боишься меня? -- я оскалилась.
-- Зачем? Ты, конечно, негодяйка, но не злая. Ты ведь не злая?
-- Нет, -- подумав, пристыдилась я. -- Ты так вырос. Выше меня стал! Сколько тебе, кстати, лет?
Братец хихикнул, но не ответил. Сбоку взвыл князь, которого доселе никогда не встречали с факелами. Пока народ обсуждал, оставлять ли нас в живых, мы вошли внутрь.
В доме стоял аромат щей да свежескошенной травы. Запахи улыбок, переживаний, которые невозможно забыть и после столетий отшельничества. Так пахло детство, когда по ночам можно зарыться носом в набитую соломой подушку или вынимать из неё травинки, а после плести из них косички. А на рассвете слушать крики неугомонных шутников-петухов, мечтая свернуть им шеи. Так пах колючий сеновал, от которого чесалась спина, а на утро приходилось отряхиваться от налипшего к волосам сена.
За порогом стихли голоса, и вернулась чуть успокоившаяся мама. Она неуверенно обнялась со мной, тотчас отстранилась и ушла за чесноком, словно чернокнижье передавалось по воздуху.
Холодная колодезная вода смыла налипшую за дни дороги грязь. Под ногтями, казалось, начиналась собственная жизнь, поэтому я с удовольствием оттерла их до красноты в пальцах. Заодно промыла подсохшие раны и перевязала лодыжку.
Свежий ветерок донес аромат оладий. Масленых, жирных, таких любимых мною. Сидящий рядышком Кот навострил уши и сбежал. Когда я вернулась в дом, существо уже пыталось откусить кусок пышной лепешки, но обжигалось и обиженно вопило, подцепляя тесто когтями. Мама рассматривала его с осуждением, но не сгоняла. Боялась.