Страница 21 из 68
- Да. - Чейз нахмурился и оперся спиной на верхнюю ступеньку. Я не хотела давить на него; знала, что некоторые люди не любили говорить о Войне. Я как раз собиралась сменить тему, когда он продолжил.
- Знаешь, учитель химии хотел убедить нас, что сирены противовоздушной системы оповещения были всего лишь учениями. Когда стали падать бомбы, он все еще пытался заставить нас сдать лабораторную работу. К тому времени как мы все вышли на улицу, дым уже был таким густым, что невозможно было разглядеть даже школьную парковку. - Он помедлил и покачал головой. - В общем, нас отвезли на автобусе на старую арену в западной части города и дали две минуты каждому позвонить домой. Дядя сказал мне встретиться с ним в одном ресторанчике в Элгине. И я отправился туда. Автостопом. И хорошо: бомбежка не прекращалась еще три дня.
- Погоди, ты добрался туда автостопом? Сколько тебе было, пятнадцать?
- Шестнадцать. - Он пожал плечами, будто бы эта деталь не имела значения. - Встретившись в Элгине, мы узнали, что Чикаго атаковали с юга вдоль девяностого шоссе начиная от Гэри*. А потом начался... хаос. Нас отправили в какой-то городок в центре Индианы, но мы добрались только до Саут-Бенда, когда автобусы отозвали куда-то еще. На некоторое время мы остались в Саут-Бенде. Дядя нашел поденную работу, но меня работать не брали из-за возраста.
А потом дядя извинился и сказал, что больше не может за мной присматривать. Он дал мне свой велосипед и попросил поддерживать связь.
Мои глаза широко распахнулись.
- Он больше не может... что? Должно быть, ты его ненавидишь.
Чейз пожал плечами.
- Об одном человеке меньше волноваться, одним ртом меньше кормить. - Увидев, как я ужаснулась, он сел ровно. - Послушай, когда Балтимор и федеральный округ Колумбия пали и люди начали набиваться оттуда в Чикаго, дядя понял, просто понял, что будет трудно. Поэтому он научил меня выкручиваться. Он и мама росли в бедности, и он был, так сказать, изобретательным. - Виновато засмеявшись, Чейз отвернулся и посмотрел в другую сторону; я так и не поняла, что значила его последняя фраза.
- Я была бы напугана до смерти, - сказала я.
Чейз снял бейсболку и стал машинально постукивать ею себе по колену.
- Когда теряешь семью... начинаешь по-другому смотреть на страх, - сказал он. - Кроме того, я вполне справлялся. Я оставался на окраинах Чикаго, перемещался из одного палаточного городка или лагеря Красного Креста в другой. Работал на людей, которые не задавали вопросов. Избегал социальных работников и опекунских служб. И думал о тебе.
- Обо мне? - фыркнула я, совсем смутившись. Я чувствовала благоговение от того, какой привлекательной казалась моя жизнь. И священный ужас от того, что он пережил. Когда он заговорил, его голос был нежным и ничуть не смущенным.
- О тебе. Об единственном в моей жизни, что не изменилось. Когда все полетело к чертям, у меня оставалась только ты. - Только через один удар сердца я поняла, что он был серьезен. И тогда мне пришлось напомнить себе о необходимости дышать.
* * *
Я переменила позу. Теперь жизнь уже не казалась мне такой привлекательной. Сейчас я понимала, что он имел в виду тогда, говоря о потере семьи; через день у каждого солдата в стране будут наши фотографии.
Если бы мы могли ехать по шоссе, то пересекли бы границу с Виргинией еще до заката - после него начинался комендантский час и находиться на дорогах запрещалось. Но Чейз вел машину по сельским дорогам, которые вели не на юг, а на восток, и старательно избегал любого потенциального контакта с патрулем МН.
К вечеру солнце нагрело машину. Чейз снял свою темно-синюю куртку МН и повесил ее на спинку сидения, которое было между нашими двумя. Он остался в тонкой футболке, из-под которой мне были видны четко очерченные мускулы его рук и плеч. Я глядела на него немного дольше, чем следовало бы, а затем неосознанно потерла живот.
- Мы скоро остановимся, чтобы купить еды, - сказал он, решив, что я проголодалась.
Мне это не понравилось; нам нужно было преодолеть как можно большее расстояние до комендантского часа. Но, взглянув поверх предплечья Чейза на приборную панель, я увидела, что топливный бак был почти пустым. Нам понадобится гораздо больше времени, чтобы добраться до Виргинии, если придется идти пешком.
Мы миновали две закрытые автозаправки, пока, наконец, не нашли ту, которая работала, по крайней мере по выходным. Это было небольшое заведение под названием "У Свифта" лишь с двумя заправочными пистолетами и запиской на таблице с ценами: "Кассы внутри, принимаем только наличные". На парковке, кроме нас, больше никого не было.
- Жди здесь, - скомандовал Чейз. Я как раз собиралась выйти из грузовика, но помедлила.
- Прости, но ты, должно быть, забыл. Я не твоя пленница.
Его челюсть дернулась.
- Ты права. Тебя разыскивают, как беглянку. И ты можешь оказаться их пленницей.
Я яростно на него посмотрела, но захлопнула дверь. Как бы мне не было неприятно признавать это, но он был прав. Нам обоим не следовало светиться без надобности.
Из задней части кабины Чейз извлек красную поношенную фланелевую рубашку, надел ее поверх футболки и застегнул. Затем он вытащил из ботинок заправленные туда ранее штанины и спрятал свою военную куртку, и от его вида меня захлестнуло волной ностальгии. Перед моим мысленным взором возник образ того, как он сидел на крыльце своего дома, вытянув свои длинные ноги и скрестив ступни. Я вспомнила, как его глаза, темные и наблюдательные, как у волка, пронизывали меня даже с такого расстояния. Кожа его лица была бронзового оттенка - это отразилась чикасская наследственность матери. Сейчас волосы Чейза были коротко и аккуратно подстриженными, как и у всех солдат, но тогда они были густыми, блестящими и черными и красиво обрамляли его заостренное лицо.
Он выглядел, как прежний Чейз, хоть вел себя иначе. Я с трудом сглотнула.
Эти изменения в его внешности внезапно заставили меня осознать, как выглядела я сама: мои серый свитер и темно-синяя юбка в складку просто кричали: "Реформационная школа". Я оглядела парковку, проверяя, не было ли на ней еще людей, беспокоясь, как бы меня не узнали.
Чейз скрылся за тонированными стеклами заправочного магазина. Минуты проходили, и моя паранойя все усиливалась. Я поверила его истории об уходе из МН, не задавая лишних вопросов, но я так и не знала, что произошло на самом деле. Он мне ничего не говорил: ни почему арестовал нас, ни почему вернулся за мной. Я не могла быть полностью уверенной, что он не связывался с МН прямо сейчас. Мои пятки стали ритмично постукивать по потертым резиновым коврикам грузовика.
Солнце своим краешком уже касалось линии деревьев. Скоро станет темно.
Почему он там так долго?
Я уже схватилась за дверную ручку, собираясь самой проверить, что намеревался делать Чейз, когда увидела это. Большую информационную доску, прикрепленную к дальнему окну магазина. От моего лица отлила кровь. Хоть я и была от доски в двадцати футах*, я совершенно точно знала, что на ней значилось.
РАЗЫСКИВАЮТСЯ! ЕСЛИ ВЫ КОГО-ТО ЗАМЕТИЛИ, НЕМЕДЛЕННО ОБРАТИТЕСЬ В ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РЕФОРМАЦИИ.
Разумеется, я уже видела такую доску. На заправке возле школы.
Как только Брок поймет, что я сбежала, мое фото появится на этих досках. Внезапно мне отчаянно захотелось посмотреть, не было ли его там уже сейчас, но я не могла позволить, чтобы меня заметили. Что, если служащий заправки уже увидел меня, когда я раньше открывала дверь? Как я могла быть такой неосторожной?
"Еще рано. Ты покинула реабилитацию только несколько часов назад", - напомнила я себе.
Я вообразила, как Бет и Райан просматривают фотографии, как мы делали это тогда, когда искали среди них Кейтлин Мидоуз. Как заступаются за меня, когда люди шепчутся о том, что я сделала, чтобы заслужить арест. Они были настоящими друзьями, не такими, которые повернутся к тебе спиной. Я поняла внезапно, что они так и не знают, что Кейтлин Мидоуз мертва, и почувствовала дрожь при мысли о том, что мои друзья не узнают, и если я погибну.