Страница 62 из 122
Отпихнув растерявшегося Кречетова, он выскочил в коридор. Из-за двери послышался его крик:
— Дежурный! Фонарь, быстро…
В маленьком кабинете Арсенина, пропахшем лекарствами, под портретом генерала Бурденко сидел, хлебая суп из алюминиевой миски, Охрятин. Увидев вбежавшего Гоцмана, он жалобно съежился, зажав миску между коленями, и стал похож на медведя, которого обложили охотники.
Но тяжело дышащий Гоцман смотрел не на него, а на Арсенина.
— Где тело Роди?
— Уже увезли, — пожал плечами врач. — В морг.
— Где протокол осмотра?!
Арсенин приподнялся, начал перебирать бумаги на столе, но Гоцман нетерпеливо махнул рукой:
— Андрей, подожди!.. Линия удушения шла назад? Или назад и вверх, к затылку?
— Назад и вверх… А что?
— То есть душили сверху, так?!
— Так, — недоумевающе кивнул Арсенин.
— Свети, свети, — приговаривал Гоцман дежурному, топтавшемуся с фонарем. — Во-он туда, на потолок.
Они с дежурным, сопя и пыхтя, пытались поместиться вдвоем в крошечном каменном закутке. Наконец, убедившись, что это невозможно, Гоцман вырвал из рук милиционера фонарь и направил его луч на низкий пыльный потолок.
И как он мог не различить раньше этот еле заметный след от армейского сапога?.. Может быть, сыграло свою роль то, что следы от сапог не так уж часто оказываются на потолке?.. Гоцман скрипнул зубами и погасил фонарь.
Кречетов следил за тем, как Давид набирает телефонный номер. Резко, рывками. Потеребил нос — то место, где недавно был пластырь. И еле заметно подмигнул Кречетову.
— Дежурный?.. Гоцман говорит. Там, на пустыре, у турника, гужуется конвойный Лужов. Взять наряд и доставить этого акробата ко мне. Не просто срочно, а ноги в руки и бегом во весь опор!
Смотреть, как обыскивают Лужова, сбежалась вся опергруппа. Это не понравилось Гоцману, и через минуту в коридоре остались только милиционеры из задержавшего Лужова наряда и Кречетов. Лужов, красный и распаренный после турника, растерянно переминался с ноги на ногу, явно не понимая, что происходит.
— Крест, товарищ подполковник. — Милиционер, обыскивавший задержанного, показал Гоцману найденный в кармане Лужова маленький крестик.
— Опа!.. — с недоброй ухмылкой помотал головой Гоцман, взвешивая крестик на ладони. — А шо ж ты его на шее не носишь, а?
— Ну, я ж комсомолец, — пожал плечами Лужов. — А это так, от бабки осталось.
— От родной, значит, бабульки осталось?.. И без шнурочка?
— Была цепочка, так порвалась давно, — вздохнул Лужов.
— От ты ж скажи, — цокнул языком Гоцман. — Ну-ка, присядь, благообразный…
Лужов удивленно посмотрел на него, но подчинился. Гоцман, взглядом приказав старшему наряда помогать, подхватил его под мышки. Вдвоем они с трудом втиснули задержанного в нишу под потолком каменного шкафа. И без того невеликий Лужов, казалось, уменьшился в размерах раза в два, но каким-то чудом уместился в крохотном пространстве.
— Не запачкался, акробат?.. — брезгливо осведомился Гоцман, когда Лужова извлекли наружу, и нашел взглядом Кречетова: — Ну шо, Виталий, ты понял?.. Он же там сидел, его и не видно было. Придушил Родю. А потом, когда мы тута засуетились, выскочил и…
Лужов с неожиданной силой рванулся из рук державших его милиционеров. Кречетов среагировал по-фронтовому — сунул под нос задержанному пистолет:
— Не дергайся!..
— Погоди, Виталий, — тронул его за плечо Гоцман. Этим моментом и воспользовался Лужов…
Чудовищным обратным сальто он вывернулся из рук охранников, ногой выбил у Кречетова пистолет, схватил его на лету и выстрелил в лицо старшему наряда. Инстинктивно бросаясь на пол, Гоцман почувствовал, как дрогнул горячий воздух в миллиметре от его виска — это Лужов выстрелил в него. «Окно, — успел подумать Гоцман, дальше он действовал без мыслей, автоматически. — В конце коридора открыто окно… Сейчас туда рванет». Вдвоем с Кречетовым они навалились на Лужова, зажав его руки словно клещами. Но конвойный продолжал отбиваться с невиданной для его небольшого роста силой и упорством. Отбивался как профессиональный, хорошо обученный боец. В армии такому не учат.
На звуки выстрелов в коридор сбежалось пол-управления. Но стрелять никто не решался — Лужов во время борьбы умело прикрывался телами Гоцмана и Кречетова. Наконец он мастерски сбил с ног майора, отбросил Гоцмана ударом сапога в челюсть и бросился, как Давид и предполагал, к распахнутому окну.
— Не стрелять!.. Живьем!.. — держась за подбородок, заорал Гоцман в тот самый момент, когда лучший стрелок управления Леха Якименко, тщательно прицелившись, нажал на спуск своего ТТ…
Лужов вскрикнул, выронил пистолет, но тут же схватил его левой рукой. Якименко, зло оскалившись, выстрелил еще раз, Лужова отшвырнуло на подоконник. Теперь обе его руки повисли плетьми, гимнастерка стремительно набухала кровью, кречетовский пистолет тупо звякнул о каменный пол. Закусив нижнюю губу от боли, Лужов тяжело перевалился через подоконник. Гоцман, пролетев полкоридора в длинном прыжке, ухватил его сапог, не давая убийце упасть. Но удержать не сумел…
Неимоверным усилием вывернувшись из рук Давида, Лужов с коротким воплем полетел вниз головой. На пыльном подоконнике расползлось огромное кровавое пятно…
Давид высунул голову в окно. На улице остановились несколько встревоженных выстрелами прохожих. Но, пожалуй, видом распластанного на тротуаре Лужова они были потрясены куда больше. Живой человек не мог лежать, так неестественно выворотив голову и разбросав окровавленные руки…
Гоцман со злобной гримасой отшвырнул оставшийся у него в руках сапог и гаркнул в лицо Якименко:
— Я же сказал — не стрелять!!!
Тяжело дышащий Леха растерянно и виновато развел руками. В коридоре с оружием в руках молча застыли сотрудники различных отделов, опергрупп и бригад.
— Владимир Сергеевич, — Гоцман отыскал среди них взглядом полуседого майора в очках, начальника архива, — сделай мне быстро в кабинет учетно-послужную карточку на Лужова… И вообще все, шо найдешь. Бикицер…
Учетно-послужная карточка Лужова переходила из рук в руки. Члены опергруппы вчитывались в ее нехитрый текст, словно надеялись за скупыми данными узнать, кем именно Лужов завербован и как он мог оказаться предателем…
Наконец карточкой завладел Гоцман. Брезгливо держа ее двумя пальцами, прочитал:
— «Учетно-послужная карточка младшего начальствующего и рядового состава конвойных войск НКВД СССР… Фамилия — Лужов, имя — Петр; отчество—Иванович. Год рождения — 1918. Народность — русский, родной язык — русский. Социальное происхождение — из мещан. Место рождения — Краснодар… Специальность до призыва — шофер. Прохождение службы со дня зачисления в часть…» М-да… м-да… — Он задумчиво замычал, барабаня пальцами по столу, так что остальным присутствующим оставалось только догадываться о ходе его мыслей. — В общем и целом, все ж обычно до жути. Член ВЛКСМ с тридцать шестого. Призвался в тридцать девятом, воевал себе, как люди… «Отвагу» получил… В сентябре прошлого года по приказу о тринадцати возрастах демобилизовался и в начале февраля поступил в конвойные войска. — Он щелкнул ногтем по бланку: — Пожалуйста, в/ч 38059, то есть доблестная 49-я конвойная дивизия, шо стоит в нашем славном городе Одессе… Нич-чего не понимаю. Когда ж его вербануть-то успели? На фронте, шо ли? Так куда «Смерш» смотрел?..
— Может, еще и до фронта, — предположил Кречетов, потирая подбородок, на котором был заметен след от удара Лужова. — Не забудь, он из Краснодара. Это ж казачий край… Сколько среди них предателей в войну было — мама дорогая… Мне ребята с Третьего Украинского рассказывали — в декабре сорок четвертого в Югославии против них чуть не целая казачья дивизия стояла. И все русские!..
Помолчали. Якименко снова тяжело вздохнул, и все взглянули на него.
— Ладно. — Гоцман рывком поднялся с места, решительно нахлобучил кепку. — Леша, садишься писать рапорт… о проделанной работе. Тишак, составишь опись найденного при Лужове… Андрей — внимательный осмотр тела. Михал Михалыч, ты оформляй бумаги по… погибшему старшему наряда… Виталий, будь друг, сгоняй до штаба 49-й конвойной, может, у них еще какие подробности отыщутся. Я до Омельянчука.