Страница 11 из 16
Я смотрю на море. Ближе к берегу вода местами отливает бирюзой, — там, где в волны упали обломки белых скал; а там, где на дне лежат валуны, облепленные темно-коричневыми водорослями, вода черная. А за бесконечной водной гладью лежат города, в которых намерен затеряться Гэйб, Я знаю, мы больше никогда его не увидим. И неважно, что он будет продолжать где-то жить; для нас это будет то же самое, что утрата мамы и папы.
Мама любила повторять, что у всего находится своя причина и иногда возникают препятствия, у которых есть лишь один смысл: удержать тебя от какой-нибудь глупости. Она много раз говорила мне это. Но когда она сказала то же самое Гэйбу, папа возразил: иногда препятствия означают только то, что надо лучше стараться.
Я делаю глубокий вдох и бросаюсь к единственному мужчине в котелке, который не прячет от меня глаз. К тому. К тому же сейчас он единственный, кто держит в руках поводья водяной лошади: той самой пегой кобылы, что недавно так отчаянно кричала.
— А, это ты! — говорит гном, как будто я просто случайно прохожу мимо.
— Думаю, нам надо поговорить, — решительно произношу я.
Я сердита и потому груба. Все то обаяние, с которым я начинала свое предприятие, вернулось домой и ждет, когда его накормят.
— Да и я то же самое думал. Я собираюсь уходить. Я бы предпочел не возвращаться сюда завтра, а ты бы хотела получить водяную лошадь. Что ты мне дашь за нее?
Мне захотелось сначала подумать. Но тут же у меня в голове вспыхнуло: «А что, собственно, у меня есть?» — и ко мне вернулась сообразительность.
— Вперед — ничего, — отвечаю я. Я должна твердо стоять на своем. Если Гэйб действительно собирается нас бросить и нам придется самим добывать себе пропитание, то… — Я искала лошадь под часть выигрыша.
— Эта кобыла просто изумительна, — сообщает гном. — Самая быстрая из всех на данный момент. — Он чуть отступает назад, чтобы я могла ее рассмотреть.
Водяная лошадь беспокойно топчется на месте; ее морда обмотана цепью, пропущенной под недоуздок. Лошадь потрясающе красива, к тому же она огромна. Мне кажется, что нужно поставить одну Дав на другую, чтобы их спины сровнялись по высоте или чтобы я смогла заглянуть в дикие глаза пегой великанши. От нее воняет, как от трупа, выброшенного морем на берег. Она косит глазом на одну из собак, шныряющих по пляжу. И что-то в ее взгляде очень меня беспокоит.
— Значит, в общем вы не прочь рискнуть ею, — говорю я.
Меня сжигает нетерпение, но я изо всех сил стараюсь говорить деловым тоном. Не так-то легко добиться, чтобы во время переговоров к тебе относились как ко взрослому человеку, если от мысли об удачной сделке в желудке разыгрывается легкая буря.
— У меня нет ни малейшего желания возвращаться сюда и толкаться тут, — говорит лошадник.
Я складываю руки на груди. Я воображаю себя Гэйбом. Он умеет выглядеть совершенно незаинтересованным, когда это совсем не так. И я пытаюсь голосом изобразить скуку.
— Или она такова, как вы говорите, или нет. Если она действительно самая быстрая четвероногая тварь, то чего вам хочется больше: чтобы она выиграла или чтобы ее кто-то купил? А может, вы не верите, что она способна победить?
Гном окидывает меня взглядом.
— Я не в нее не верю.
Я сердито смотрю на него.
— Я как раз то же самое подумала.
Лошадник вдруг усмехается.
— Ну так давай садись на нее! — говорит он. — Давай посмотрим, на что ты способна.
Он резко кивает на седло, стоящее на песке.
Я делаю глубокий вдох и стараюсь не вспоминать недавний крик этой водяной лошади. И пытаюсь не думать о том, как погибли мои родители. Мне надо думать о Гэйбе и о том, какое было у него лицо, когда он сказал, что уезжает. Мне кажется, руки у меня трясутся, — но они совершенно спокойно висят вдоль боков.
Я могу это сделать.
Глава восьмая
Пак
Гном в котелке подводит кобылу к одному из облепленных водорослями валунов, чтобы я могла воспользоваться им и забраться на водяную лошадь. Лошадь нервно пританцовывает возле камня, оставаясь слишком далеко от него. Она не сводит глаз с собаки, которая топчется рядом, поскольку ее весьма привлекают брошенные кем-то остатки завтрака у самых копыт. Ветер холодит мне шею, а пальцы ног превратились в маленькие замороженные камешки.
— Она не станет спокойнее, чем сейчас, — говорит лошадник. — Решай, надо тебе это или нет.
Мои руки сжимаются в кулаки, я не хочу, чтобы дрожь в пальцах меня выдала. Я думаю об огромных зубах, увлекающих моих родителей под воду. Но не только страх останавливает меня сейчас. Я представляю, что мама и папа смотрят на меня оттуда, где они находятся… а виден ли этот пляж с небес? Может, утесы его заслоняют?.. И я думаю о том, что они могли бы сказать. Они всегда насмехались над бегами, но водяные лошади убили их, когда они плыли в своей лодке… а теперь я собираюсь заполучить одну из таких лошадей и участвовать в бегах. Я просто вижу перед собой лицо папы и те тонкие полукруглые морщинки, всегда появлявшиеся над его верхней губой, когда он бывал разочарован или недоволен.
Кобыла резко вскидывает голову; гном, висящий на поводьях, чуть не взлетает в воздух.
Должен же быть какой-то другой способ, путь… Должно быть что-то такое, что я могла бы сделать… только бы очутиться подальше от этой лошади. Но как без нее стать участником бегов?
Тут я замечаю, что невесть откуда появился Финн и он стоит рядом с валуном, на котором едва удерживаюсь я. Он ничего не говорит. Он обхватил себя руками и сжимает пальцами рукава, с силой дергая их и глядя на меня снизу вверх. Похоже, он сам не замечает, что делают его пальцы.
— Прекрати, — говорю я, и пальцы Финна замирают.
Кажется, я наконец определилась.
— Ну, девчушка, — говорит лошадник. — Давай, вперед!
Мышцы кобылы сжимаются, кожа над ними дергается.
Это не для меня.
Я говорю:
— Мне очень жаль. Я передумала.
Я только и успеваю заметить, как он презрительно закатывает глаза, — и в этот миг все приходит в движение. На меня налетает черно-белый ураган, сильный толчок сбрасывает меня с валуна. Я ударяюсь спиной о землю, и от этого весь воздух вылетает из меня. Лицо становится теплым и мокрым. Когда кобыла встает на дыбы надо мной, я осознаю, что одновременно со мной кричит кто-то еще, и тут же понимаю, что влага на моем лице — это кровь, но она льется откуда-то со стороны, не из меня. Она хлещет из того, что зажато в зубах пегой кобылы.
Я перекатываюсь в сторону, подальше от ее копыт, стираю с глаз мокрый песок, пытаясь встать. Пытаясь восстановить дыхание. Пытаясь что-то увидеть. Кобыла приседает на задние ноги, встряхивает свою жертву. Она рвет добычу, придерживая ее копытом. Песок залит кровью.
Я отчаянно кричу: «Финн!..»
Тут кобыла, прижав уши к черепу, швыряет в меня кусок своей добычи. Я то ли всхлипываю, то ли задыхаюсь, отскакивая от окровавленного сустава. Из него торчит что-то вроде ниток, вроде щупальцев медузы… Мне хочется упасть на колени и перестать думать. То, что лежит передо мной, покрыто короткими темными волосками, на кровь налип песок… Это нечто неопределенное, почти неопознаваемое. Касаться этого опасно, и все же я…
Это собака.
Люди вокруг кричат:
— Шон Кендрик! Шон!..
Но я зову Финна и наконец вижу его. Он сейчас похож на зловещие резные изображения на дверях церкви в Скармауте — маленький старичок с огромными округлившимися глазами.
Он бормочет:
— Я думал…
Я понимаю его, потому что и сама думала то же самое.
— Пожалуйста, не надо на нее садиться! — со страстью восклицает Финн.
Я даже и вспомнить не могу, когда он в последний раз просил меня о чем-нибудь, да еще так горячо.
— Не надо вообще на них скакать! — настаивает Финн.
— Я и не стану, — отвечаю я. — У меня есть Дав.
Глава девятая