Страница 33 из 36
* * * Я посылаю вам букет. В букете — Цветы, чей лучший полдень миновал: Когда бы я их нынче не сорвал, Они б увяли завтра на рассвете. Пускай напомнит вам судьба соцветий, Что красота — непрочный матерьял, И как бы ярко день нам ни сиял, Он минет, как минует все на свете, Проходит жизнь, проходит жизнь, мадам, Увы, не дни проходят — мы проходим — И нежность обреченную уводим Навстречу сокрушающим годам. Все наши ночи — забытья кануны. Давайте же любить, пока мы юны.
КАРДИНАЛУ ШАРЛЮ ЛОТАРИНГСКОМУ
Во мне, о монсеньор, уж нет былого пыла. Я не пою любви, скудеет кровь моя, Душою не влекусь к утехам бытия, И старость близится, бесплодна и уныла. Я к Фебу охладел, Венера мне постыла, И страсти эллинской — таить не стану я — Иссякла радостно кипевшая струя, — Так пеной шумною вина уходит сила. Я точно старый конь: предчувствуя конец, Он силится стяжать хозяину венец, На бодрый зов трубы стремится в гущу боя, Мгновенья первые летят во весь опор, А там слабеет вдруг, догнать не может строя И всаднику дарит не лавры, но позор.ПОДРАЖАНИЕ МАРЦИАЛУ
Природа! Ты в меня вложила зряшный труд: На что мне здравый ум и тело без изъяна? Зачем я не дикарь, не полуобезьяна, Не олух, не фигляр, не юркий лилипут? Родись я карликом, будь я дворцовый шут, Я в день полсотни су имел бы постоянно, И милость короля, и ласки знати чванной, И лакомый кусок, и роскошь, и уют. Отец! На что мне знать латынь? Тебе бы надо, Заранее свое обезобразив чадо, Сдать в школу дураков, чтоб вырастить глупца. О песни! о тщета! несчастные Камены! Прочь арфу, прочь свирель — да смолкнет лад священный, Коль ныне жалкий шут счастливее певца!ЭЛЕГИЯ
Жаку Гревену
Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем: Достигнет человек ученьем и трудом Великой тонкости в искусстве адвоката Иль в славном ремесле потомков Гиппократа. И ритор пламенный, и важный философ, И мудрый геометр — средь медленных трудов Восходят к высшему по скале постепенной. — Но Муза на земле не будет совершенной, И не была, Гревен. Пристало ль Божеству Воочью смертному являться существу? — Не вынесет оно, убогое, простое, Восторг возвышенный, неистовство святое. Поэзия сродни таинственным огням, Что вдруг проносятся по зимним небесам — Над лугом, над ключом, в полях или над чащей, Над рощею святой и над деревней спящей — Горят и движутся, летят они, в ночи Раскинув пламени свободные лучи: Сбирается народ и, трепеща в смущенье, Читает в сих огнях святое возвещенье. Но свет их, наконец, слабеет и дрожит, И вот уже наш взор его не уследит: Нет места, на каком навек он утвердится, А там, где он угас, уж он не возгорится. Он странник, он спешит, незрим, неуследим, И ни одна земля не овладеет им. Уйдя из наших глаз, найдет его сиянье (Как мы надеемся) другое обитанье. Итак, ни Римлянин, ни Грек, ни Иудей, Вкусив Поэзии, не завладели ей Вполне и всей. Она сияет благосклонно С небес Германии, Тосканы, Альбиона И нашей Франции. Одно любезно ей: В неведомых краях искать себе друзей, Лучами дивными округу одаряя, Но в темной высоте мгновенно догорая. Так ни гордись никто, что-де ее постиг: Повсюду странница, у каждого на миг, Ни рода, ни богатств не видит и не взыщет, Благоволит тому, кого сама отыщет. Что до меня, Гревен, — коль не безвестен я, Недешево далась мне эта честь моя: Не знаю, как иной, кого молва лобзает, — Но вот что знаю я: меня мой дар терзает. И если я, живой, той славой одарен, Какая мертвецу украсит вечный сон, — Испив пермесских струй, как бы во искупленье Я одурманен сном, мечтательством и ленью, Неловок, неумел — печальнее всего: Я не уйду, Гревен, от нрава моего. Нескромен, говорлив, несдержан, неумерен, Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен; Как дикий сумасброд, учтивость оскорблю… Но Господа я чту и верен Королю. Мне сердце мягкое даровано судьбою: Ни для кого вовек не замышлял я злое. Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково И всякого из нас, поэтов, естество. О, если бы взамен, святая Каллиопа, Ты выбрала меня из жреческого скопа И новым чудом стал моих созвучий звон! — В страданиях моих я был бы ублажен. Но, чувствуя себя полупоэтом, — право, Боюсь: не для меня твоя святая слава. Два разных ремесла, подобные на вид, Взрастают на горах прекрасных Пиерид. И первое — для тех, кто числит, составляет, Кто стопы мерные размеренно слагает. Стихослагатели — так назовем мы их: На место божества они возводят стих. Их разум ледяной, чураясь вдохновенья, Рождает бедное, бездушное творенье — Несчастный выкидыш! Итак, закончен труд? — И в новые стихи корицу завернут. Быть может, их молва не вовсе сторонится, Но безымянный рой в чужой тени теснится. Их не хотят читать: ведь этот мертвый сон Стрекалом огненным не тронул Аполлон. Так вечный ученик, не выведав секрета Волшебного стиха и верного портрета, Чернила изведет и краски истощит, А намалюет то, что нас не обольстит. Но есть другие — те, чей разум вдохновенный Охвачен пламенем Поэзии священной, Кто не по имени, но истинно Поэт, Кто чистым Божеством исполнен и согрет. Немного их, Гревен, досель явилось миру — Четыре или пять. Они Эллады лиру Венчали с тайною, накинули покров Узорных вымыслов на истину стихов — Чтоб чернь жестокая, подруга заблуждений, Не разгадала их заветных вдохновений, Святого таинства: толпе оно темно И ненавистно ей, когда обнажено. Вот те, кто первыми начала Богознанья И Астрологии, прозревшей мирозданье, Тончайшим вымыслом и сказкой облекли И от невежественных глаз уберегли. Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская, Каленым острием их сердце подстрекая. Стопою на земле и духом в небесах, Бессмысленной толпе внушая смех и страх, По дебрям и лугам они одни блуждали, Но ласки Нимф и Фей их тайно награждали. Меж этих двух искусств мы третье углядим, Что ближе к лучшему — и сочтено благим. Его внушает Бог для славы человека В глазах у простецов и суетного века. Немало на земле высоких, звучных лир, Чье красноречие весьма возносит мир. Гекзаметром они украсили преданья, Героев и Царей победы и деянья, — Беллоне сумрачной достойно послужив И новым мужеством бойцов вооружив. Они людскую жизнь из недр ее привычных На сцену вывели в двух обликах различных, Изображая нам то скорбный рок Царей, То пестрые дела посредственных людей. О горестях Владык Трагедия расскажет, Обыденную вещь Комедия покажет. Предмет Комедии — повсюду и во всем, Но для Трагедии мы мало что возьмем: Афины, и Трезен, и Фивы, и Микены — Вот славные места для благородной сцены. Ты множишь этот ряд, избрав мятежный Рим — Боюсь, о Франция, мы следуем за ним. Здесь первым был Жодель: он приступил — и смело На наш французский лад Трагедия запела. Он тон переменил — и перед Королем Комедия звучит на языке родном. Так ярок слог его, разнообразны лица — Менандр или Софокл нашли б чему учиться. И следом ты, Гревен, мой друг Гревен, ты смог, Едва переступив ребячества порог, Свой двадцать третий год еще не начиная И юношеский пух со щек не удаляя, — Ты нас опередил! К трудам и сединам Не так пристрастен Феб, как это мнилось нам. Когда свою стрелу Амур в тебя направил, Стрелу чудесных глаз, — ты нам ее прославил: В стихах бесчисленных, прекрасных, без конца Ты убеждал, что страсть не ведает конца. Но вот уж новое влечет тебя призванье: Природу трав познать и тайны врачеванья. Усердье пылкое, огонь ума двойной Два дела Фебовых открыли пред тобой. Единственный у нас, ты преуспел и в этом: В тебе ученый Врач соединен с Поэтом.