Страница 65 из 87
В спальне королевы, где появились на свет девятнадцать детей королевской крови, Родерик указал на потолок с медальонами, расписанными Буше, изображающими в виде аллегорических фигур четыре добродетели: Милосердие, Щедрость, Верность и Благоразумие.
— Все до единой — добродетели, необходимые королеве, — сказал он. Его лицо было серьезно, но в глазах плясали озорные огоньки. — Дама, занимающая место рядом с королем, должна сочувствовать самым бедным из своих подданных, щедро раздавать милостыню, щедро производить на свет наследников, быть верной своему королю, чтобы происхождение ее отпрысков не вызывало сомнений, и быть разумной в своих обращениях к казне.
— Чушь, — решительно возразила Анжелина. — Если у нее железное здоровье и разумная голова на плечах, больше ей ничего не требуется.
— Даже любовь короля? — тихо спросил ее сын, не сводя глаз с лица Мары, пока она рассматривала медальоны, украшенные золоченой лепниной.
— Это, безусловно, способствует появлению на свет наследников!
Мара улыбнулась остроумному ответу Анжелины, хотя на сердце у нее лежал камень.
Пока они гуляли по парку, пошел дождь. В зимний сезон огороженные балюстрадами террасы, посыпанные мелким гравием дорожки и подстриженные в виде замысловатых орнаментов бордюры и без того не слишком радовали глаз, а уж когда хлынул холодный дождь, стекавший ручьями по чашам фонтанов и обнаженным торсам статуй, они и вовсе потеряли привлекательность. Дамы бегом бросились к каретам и забрались внутрь.
А дождь, казалось, и не думал прекращаться. Час второго завтрака миновал, пока они осматривали Зеркальный коридор. Голод погнал компанию в деревенский трактир близ дворцово-паркового ансамбля. Переполошившемуся хозяину потребовалось время, чтобы приготовить для них обед, но, когда этот обед подошел к концу, дождь продолжал лить, не переставая. У бабушки Элен заболели ноги от долгого хождения по мраморным полам, по правде говоря, у нее все болело с ног до головы, призналась она. Гвардейцы откровенно зевали при мысли о возвращении во дворец, чтобы полюбоваться новой порцией французской славы. Мара тоже решила, что с нее хватит. Они кликнули Жака и Жоржа, флиртовавших на кухне с одной из подавальщиц, и тронулись в обратный путь.
Душа Мары была так же мрачна, как и свинцовое небо за окном. Золотая роскошь рококо, увиденная ею в Версале, лишний раз напомнила ей, хотя она не нуждалась в напоминаниях, сколь недосягаемы ее невысказанные даже себе самой мечтания. Она была всего лишь американкой скромного происхождения. Между нею и теми, кто мог по праву претендовать на эти королевские апартаменты, простерся целый океан. Никогда ей не царить во дворце. Никогда ей не стать добродетельной королевой или хотя бы некоронованной супругой будущего короля. Ей довелось побывать в любовницах у принца, хотя вряд ли ее краткое пребывание в постели Родерика могло быть удостоено столь громкого звания. На большее она рассчитывать не могла. Это было все, что ей когда-либо суждено узнать о любви.
15.
Пора было возвращаться домой. Ей нечего было делать в Доме Рутении. Париж со всем его блеском и весельем не смог излечить ее от хандры, как надеялся отец. Деньги, собранные им с таким трудом, чтобы послать ее сюда, оказались потраченными впустую. Было бы лучше, если бы она никогда не видела этих узких кривых улиц и великолепных старинных особняков, театров и кафе, книжных развалов и кондитерских; было бы лучше, если бы она не повстречала неотразимого и непостоянного сердцем принца у цыганского костра. Она оставит свои пустые надежды, выбросит их, как разумные девицы выбрасывают исписанные бальные книжечки, стоптанные башмачки и увядшие цветы по окончании памятного бала. Она вернется в Луизиану и будет вести хозяйство отца в, его доме, расположенном в дельте Миссисипи неподалеку от Сент-Мартинвилля. Со временем она забудет боль, но будет вспоминать, что были у нее здесь минуты радости и веселья.
Принять решение было нетрудно, совсем иное дело — начать действовать.
Мара отправилась в спальню бабушки Элен, чтобы сообщить ей о том, что она собиралась сделать завтра прямо с утра. Ее бабушка лежала в постели с компрессом, смоченным в фиалковой воде, на лбу, укрытая целой горой пуховых одеял.
— Не входи, — прохрипела она. — Я простудилась после нашей вчерашней прогулки. Не хочу, чтобы ты от меня заразилась.
Не слушая предостережений, Мара остановилась у изголовья кровати и пощупала лоб старушки. Он пылал жаром.
— Принести вам чаю или бульона?
— Нет-нет, ничего не нужно. Хочу просто полежать спокойно. Чувствую, костлявая близко.
— Пожалуй, мне лучше послать за доктором.
— Если хочешь доставить мне удовольствие, не делай этого, — сухо и властно проговорила старуха. — Французские доктора вечно выписывают средства от печени, что бы у вас ни болело, а с печенью у меня, слава богу, все в порядке.
Жестокий приступ озноба сотряс ее иссохшее тело, сморщенное лицо на подушке исказилось гримасой боли.
— Ну, тогда, может быть, несколько капель настойки опия, чтобы помочь вам уснуть?
— Ну, если ты настаиваешь…
Мара приказала растопить камин пожарче, несмотря на теплую погоду, и просидела рядом с бабушкой Элен, пока та не заснула. Только после этого она покинула комнату и отправилась на поиски Анжелины.
Послали за доктором, и он явился через час. Старая дама больна, но отнюдь не безнадежна, провозгласил он. Однако в ее возрасте необходимы прежде всего покой и тепло. Никаких сквозняков. Ни в коем случае не открывать окон в ее комнате. Ее ноги не должны касаться холодного пола. Если эти правила будут соблюдаться, а ее печень будет по-прежнему работать нормально, у нее, скорее всего, не разовьется пневмония — единственное, чего стоит опасаться. Если же его инструкции будут нарушены, он не отвечает за последствия.
— Напыщенный шарлатан и пустобрех, — вынес бесстрастный приговор Родерик, как только солидная, облаченная в черный сюртук фигура врача исчезла из виду на ступеньках.
Мара покачала головой:
— Это все я виновата. Не надо было настаивать, чтобы бабушка поехала с нами. Она заранее знала, чем все кончится.
— Мы становимся жертвами своих страхов, когда любим.
С этим она могла лишь согласиться.
— Я пойду посидеть с ней.
— Ей это не поможет. Она спит, а ты можешь ее разбудить. Если согласишься на будуар, примыкающий к ее спальне, я составлю тебе компанию.
Она ошеломленно уставилась на него.
— Разве у тебя нет других дел?
— Никаких, — ответил он и, взяв ее под руку, повел обратно в маленький салон, отделявший ее собственную спальню от спальни бабушки. — Ты похудела, — заметил Родерик, когда они расположились в маленькой комнате овальной формы. Он сел на хрупкое на вид канапе, обхватив руками колено и откинувшись на спинку.
— Это объясняется всего лишь отсутствием аппетита.
Родерик пропустил мимо ушей ее попытку уклониться от серьезного разговора.
— Тяжкий труд и огорчения, не говоря уж о потере невинности и пережитом позоре. Твое пребывание здесь никак нельзя назвать безмятежным.
Мара смотрела на свои стиснутые на коленях руки.
— Я не считаю это позором.
— Очень великодушно с твоей стороны. Но ты с самого начала вела себя великодушно. Ты предложила мне половину своего яблока.
Она подняла голову и посмотрела на него. Взгляд ее серых глаз был ясен и тверд.
— Я тебе уже как-то раз говорила, что сожалею… о том, что случилось. Мне кажется, ты мне не поверил. Но я говорила правду, клянусь тебе.
— Не стоит ни о чем жалеть. Мы оба играли в эту игру. Я во всем шел тебе навстречу.
— Это ничего не меняет. Я не должна была использовать тебя.
— Не стоило пытаться, это верно. Но я одним словом мог тебя остановить в любую минуту. Ты предложила мне себя, а я предпочел, заранее зная о последствиях, принять предложенный тобой дар. За это я смиренно прошу у тебя прощения.