Страница 58 из 87
Чарки вина пошли по кругу, Родерику вручили мандолину. Зазвучала музыка цыганских скрипок. Страстная и нежная, она говорила о жизни, о любви, о свободе духа… Родерик подхватил контрапункт, из-под его пальцев полились мелодичные, чистые звуки.
Мара думала, что поездка к цыганам ее развлечет и позабавит. Вместо этого она ощутила умиротворение. Над головой у нее было открытое небо, усеянное звездами. Составленные в круг повозки и огонь костра защищали от ночного холода и ветра. Музыка успокаивала и в то же время волновала. Но больше всего ее тронули сами цыгане. Они не вмешивались, никак не проявляли своего любопытства, они принимали ее такой, как есть, без вопросов, без осуждения. Она была здесь. И этого с них было довольно. Она легко и радостно улыбнулась им.
Все вокруг нее тоже заулыбались, устроились поудобнее, с удовольствием выпили. Только когда напряжение ушло, она поняла, как они все были взвинчены до приезда в табор. Под масками невозмутимой светской вежливости, которые они все носили, скрывалось мрачное ожидание некой грядущей катастрофы. На этот вечер они позволили себе расслабиться, поверить, как верили цыгане, что жизнь — это просто жизнь, и какой бы она ни была, она все-таки куда лучше смерти. Именно эту мысль пытался втолковать ей Родерик, когда вытаскивал ее из Сены. В тот момент она едва расслышала его слова и, уж конечно, была не в состоянии их осмыслить, но сейчас они отчетливо прозвучали у нее в голове: «Слушай меня внимательно, моя дорогая, слушай хорошенько. Нет ничего хуже смерти…»
Он еще что-то сказал, но она не могла точно вспомнить. Это не имело значения. Его слова имели власть над ней, она дорожила ими.
В их круг забрела маленькая девочка, на вид ей было года полтора. Волосики у нее на головке вились мягкими, пушистыми черными колечками, глубокие черные глаза искрились смехом. Следом за ней подошла девочка постарше, лет пяти-шести. Она бранила сестренку, как мать, и пыталась увести ее прочь.
Малютка, едва научившаяся ходить, споткнулась на краю наваленных друг на друга ковров и чуть не упала в костер. Родерик подхватил ее одной рукой за юбку и усадил к себе на колени. Он отложил мандолину и подбросил девочку в воздух. Она издала восторженный вопль.
— Лакомый кусочек, а не поджаришь: слишком дорог, — сказал Родерик.
Малышка схватила его за волосы и звонко чмокнула в нос. Держа ее на руках, он обнаружил, что она еще и мокрая, и испустил мученический вздох.
— Слюнявая, назойливая, мокрая и чрезмерно любвеобильная. Как роду человеческому удалось выжить — для меня загадка.
Мара, глядя, как он терпеливо высвобождает свои золотистые кудри из цепких пальчиков и укачивает малышку на руках, щекочет носом ее нежную шейку, вдруг почувствовала, как глупая улыбка счастья расплывается у нее на губах. Она увидела принца Рутении с совершенно неожиданной стороны. Она не могла бы сказать, почему это открытие так удивило и обрадовало ее. Они с Родериком уже говорили о детях в вечер первой встречи, но он тогда никак не дал понять, что любит детей и умеет с ними обращаться.
Подали еду, и она оказалась великолепной. Сдобренная специями и чесноком свинина была восхитительно нежной, свежеиспеченный хлеб с хрустящей корочкой слегка отдавал дымком и представлял собой прекрасный гарнир. Все это запивалось большим количеством вина.
Они все еще ели, когда к лагерю подскакала целая кавалькада всадников в форменной одежде. Это были жандармы. Цыганский вожак отбросил ножку индейки, которую держал в руке, и поднялся на ноги. Вместе с Родериком, успевшим вскочить еще раньше, он подошел к полицейскому отряду.
Речь шла об украденной лошади, во всяком случае, такой слух шепотом пронесся по табору. Жандармы хотели бы отыскать пропавшее животное и вора. Родерик сказал в ответ, что цыганам нечего скрывать. Пусть полиция войдет в лагерь. Пусть присоединится к пирующим. Еды и вина хватит на всех. Угощайтесь. Пойте, пляшите, веселитесь.
Обходительный и учтивый, словно в своем собственном салоне, Родерик провел жандармов к костру и усадил на ковpax. Им принесли жареную свинину и вино. Вновь зазвучала веселая громкая музыка. Молодая женщина с красной, расшитой золотом шалью в руках выбежала к костру и пошла в пляс. Остальные цыгане принялись хлопать в такт. Плясунья крутилась, отбивала дробь, покачивала бедрами и томно поводила влажными черными глазами. Монисто звенело у нее на груди. Она кружилась все быстрее и быстрее, а в конце эффектно упала на колени перед Родериком и жандармами. Раздались аплодисменты, которые тут же смолкли, потому что музыка заиграла вновь. Это была медленная и чувственная, печальная мелодия. Плясунья поднялась, ее движения стали томными и плавными, обольстительными. Она танцевала для жандармов, щекотала концами шали их лица, но прежде всего она танцевала для Родерика.
Принц продолжал вежливо улыбаться, но в его глазах светилось восхищение. Наблюдая за ним, Мара почувствовала, как внутри у нее все стягивается тугим узлом. Она отвернулась. Демон сидел у ее ног, виляя хвостом и глядя на нее с мольбой. Она отдала ему свиное ребрышко, которое держала в руке, вытерла пальцы грубым полотенцем, потом взяла свою чашу и с жадностью выпила. Ощущение довольства и умиротворения исчезло. Причина была ей хорошо известна. Ревность.
Ее вынудили соблазнить принца, но при этом она совершила ошибку и влюбилась в него. Глупо это было — глупо, бесполезно и унизительно. Он принадлежал к другому миру, к миру привилегий и власти, к миру тщательно подбираемых политических альянсов. Даже если бы они, благодаря весьма призрачной и хрупкой связи между семьями, познакомились при обычных обстоятельствах, вряд ли им удалось бы преодолеть различия в общественном положении. После ее предательства и скандала, навлеченного ее действиями на них обоих, это было просто невозможно. Все, что ей оставалось, — сохранить свои чувства в тайне от него и сберечь хотя бы свою гордость.
Она отвернулась от Родерика, ее взгляд упал на Луку. Цыган сидел, обхватив рукой согнутые колени, и смотрел на принцессу Джулиану. Отблески костра играли на его смуглых чертах, отражавшиеся на его лице чувства были заметны даже постороннему глазу. Мара прочла в черных глазах цыгана ту же тоску, то же неутоленное желание, что ощущала в собственном сердце. Новый член гвардии был без памяти влюблен в сестру Родерика.
Танец продолжался. Предводитель табора сделал знак музыкантам играть помедленнее и сам пошел в пляс. Он перебирал ногами и делал повороты с царственной медлительностью, обходя кругом собравшуюся толпу. Наконец он выбрал женщину и с чарующей улыбкой поманил ее к себе. Она присоединилась к нему, и они прошлись глиссадой, встали спина к спине, начали медленно поворачиваться, раскинув руки, потом вдруг стремительно повернулись друг к другу лицом, сошлись и разошлись, в точности следуя музыкальному ритму. Положив руки на талию друг другу, они то сближались, то расходились в древнем брачном танце. Музыка играла все быстрее, и движения танцоров ускорялись вместе с ней. В финале мужчина подхватил на руки свою избранницу и унес ее в темноту за спиной у собравшейся толпы.
Время шло. Жандармы захмелели от выпитого, затянули песню, цыгане подхватили ее. Они пели старинные крестьянские песни и мотивчики из самых популярных водевилей, арии из опер Доницетти и Беллини, непристойные куплеты, исполняющиеся в кабачках на левом берегу Сены. К тому времени, как репертуар был исчерпан, о конокраде все давно забыли. Так велико было охватившее их чувство братского единения, что когда цыгане вновь предложили жандармам обыскать лагерь, те решительно отказались. Вскоре они уехали, чтобы представить отчет своему начальству.
Детей уложили спать. Бабушка Элен сонно клевала носом на своем стуле. Родерик опять взял свою мандолину и заиграл тихую, проникновенную мелодию. Скрипки подхватили ее, звуки сливались, поднимались, падали, страстно молили о чем-то.
Музыка проникла в душу Мары, растревожила боль, таившуюся у нее в груди. Она торопливо допила вино, поднялась на ноги, обогнула кружок, собравшийся вокруг Рольфа, и пошла вдоль стоявших по внешнему кругу повозок. Обнаружив просвет между повозками, Мара протиснулась в него. За повозками простиралась наполненная ветром тьма. Вдали от костра стало холодно, ее охватила дрожь, и она поплотнее закуталась в плащ.