Страница 41 из 87
— Вовсе нет.
Мара бросила на него быстрый взгляд, и ее вдруг пронзило странное ощущение: она осталась с ним наедине в этом крыле здания, где, кроме них, никого не было. Остальные собрались в парадной столовой, расположенной довольно далеко от апартаментов принца. Но даже если бы она закричала, вряд ли кто-нибудь пришел бы на ее крик. Для них она была никем, женщиной без имени, а вот мужчина, сидевший напротив нее, был их повелителем. Мурашки пробежали по ее коже, когда она вспомнила, как он завернул ее в одеяло и нес на руках. И опять, как уже не раз бывало раньше, Мара спросила себя, нет ли у нее хоть малой толики того дара, которым была наделена ее мать: способности читать чужие мысли. В этот момент ей хотелось бы думать, что нет.
Родерик с удовлетворением отметил эту небольшую предательскую дрожь. Может быть, эта женщина и не была невинной овечкой, но она явно не привыкла к общению с мужчиной наедине. Вчера он чуть не поддался порыву силой затащить ее к себе в постель и не отпускать, пока она не сознается, кто она такая и что ей нужно. Но это было бы неразумно. Он признал, что этот порыв был вызван прежде всего разочарованием и страстным желанием, и сдержался. Существовали иные, куда более тонкие и изощренные способы достичь той же цели. Правда, они требовали более долгого времени, но он никуда не спешил.
Мара. Мари Анжелина Рашель Делакруа, гостья во Франции, остановившаяся в доме у дальней кузины. Состоит в дружеских отношениях с де Ланде, человеком, наделенным непомерными амбициями и весьма гибкими представлениями о лояльности. Никаких других сведений в отчете Луки, сделанном накануне, не содержалось. Причина, по которой к нему подослали именно Мару, была очевидна: она крестница его матери. Де Ланде явно решил воспользоваться этой родственной связью. А вот какой цели он при этом хотел добиться, оставалось неясным. И почему Мара согласилась стать орудием в его руках? И то и другое вскоре предстояло выяснить.
Мара ела и пила машинально, не чувствуя вкуса. Поддержать разговор она тоже не могла. Ей нечего было сказать человеку, сидевшему напротив нее за столом. Он держался замкнуто, был погружен в собственные мысли, но ей казалось, что ни одно ее движение, даже самое незаметное, не укрывается от его взгляда. Ей было не по себе.
Закончив ужин, Родерик бросил на стол салфетку. Мара еще несколько минут пыталась делать вид, что ест, но в конце концов положила вилку. Родерик ласково улыбнулся:
— Ты совсем ничего не съела.
— Я не голодна.
— Ты хорошо себя чувствуешь? Может быть, какие-нибудь последствия… несчастного случая?
— Нет, ничего такого нет.
— Прекрасно. — Он встал и протянул ей руку: — Идем, я хочу кое-что тебе показать.
Его теплые пальцы твердо сжали ее руку. Распахнув перед ней дверь, он провел ее в спальню. Мара сделала несколько шагов по комнате и остановилась. Глаза у нее округлились.
Воздух в спальне, разогретый пылающим камином, был напоен ароматом пармских фиалок. Лиловато-синие цветочки были повсюду: в вазочках на каминной полке, в плоских, заполненных мхом серебряных чашах на низком столике и просто на полу. Но больше всего фиалок было приколото к новому пологу из прозрачного фиолетового шелка, свисавшему над кроватью, и разбросано по кремовым шелковым простыням. На спинке кресла была аккуратно выложена белая ночная рубашка, плетенная из тончайших, как паутина, и столь же прозрачных кружев, а на пуховой подушке в шелковой наволочке с монограммой, стоял обтянутый лиловым бархатом футляр в форме устричной раковины с эмблемой Фоссена — самого прославленного и дорогого парижского ювелира. Футляр был открыт и демонстрировал свое содержимое: бриллиантовый гарнитур — ожерелье, браслет и серьги — на ложе белого бархата.
— Что это? — спросила Мара, повернувшись к Родерику.
— Наивность, тем более притворная, сейчас не в моде. Ты не можешь не видеть, что это не что иное, как сцена обольщения.
— Моего или твоего? Я вынуждена задать этот вопрос из-за того, что произошло между нами раньше.
— Выбирай, что тебе больше по вкусу, — ответил он с невинной улыбкой.
Она судорожно сглотнула.
— Мне казалось, ты твердо решил мне отказать ради моего же собственного блага.
— Капитуляция — это такая заманчивая роскошь, особенно редкостная для меня. Я передумал.
— Непоследовательность — имя тебе, мужчина?
Удар попал в цель, причем проник глубже, чем она предполагала. И тем не менее настороженность Мары порадовала Родерика: она оказалась сильным противником. Кроме того, ей удалось выбить его из колеи: давно уже миновало то время, когда он не был уверен, как наилучшим образом разрешить ситуацию с женщиной.
— Я хочу тебя, — честно признался он, глядя на нее открытым взглядом из-под золотистых ресниц. — Нужна ли более веская причина?
Она тоже хотела его, и боль этого желания стала оружием, направленным против нее. Однако чувством, заполнившим в эту минуту ее душу, вытеснившим все остальные, было сожаление. Она-то восхищалась проявленной им щепетильностью, силой воли, самопожертвованием, а он взял и отодвинул все это в сторону. И теперь она остро переживала потерю.
— Я жду твоего решения.
Обольстить или быть обольщенной? А есть какой-то другой выход? Мара его не находила. О, она могла бы сдаться на милость принца, броситься, фигурально выражаясь, перед ним на колени и умолять о помощи. Он проявил бы понимание, в этом она не сомневалась, но вряд ли стал бы действовать. Он мог решить, что немедленная расправа над врагом важнее, чем безопасность старой женщины. У Родерика было множество обязанностей, а она была участницей заговора против него, хотя о деталях этого заговора не имела ни малейшего представления.
Мара не думала, что он попытается силой овладеть ею, если она решит ему отказать, но твердой уверенности в этом у нее не было. В нем ощущалась беспощадная решимость, лишавшая ее чувства уверенности. Но даже если бы она не зашла с принцем слишком далеко, угроза де Ланде толкала ее вперед. До бала осталось совсем мало времени. Надо действовать.
Ей стоило только придвинуться ближе, прикоснуться к нему, и дело было бы сделано. Но что-то ее удерживало. Дело было не в страхе, не в боязни физической близости, не в стеснительности и не в целомудрии, хотя все это она ощущала. Нет, ее смущало как раз неотразимое обаяние принца, проистекающее из его природной грации, силы, разящего, как молния, ума. За последние дни ей не раз приходилось видеть, как расчетливо и хладнокровно он использует свои чары в качестве оружия против других людей. Она боялась этого обаяния и не доверяла Родерику. Но еще меньше она верила в собственные силы, в свою способность оградить себя от него. Она прекрасно сознавала, что, хотя Родерик предоставил ей право выбора, его собственная беспристрастность была не более чем позой. Он твердо вознамерился соблазнить ее. Зачем ему это нужно? — вот что она хотела бы знать. И может ли она его остановить? Удастся ли ей устоять перед его чарами и подчинить его своей воле?
Родерик не стал дожидаться ее ответа: обошел кровать и взял с подушки обитый бархатом ювелирный футляр. Поставив футляр на ночной столик, он вынул великолепное бриллиантовое ожерелье, переливающееся холодным блеском.
Мара отступила:
— Нет, не надо.
— Боишься?
— Нет, — неуверенно и тихо ответила она.
Он надел колье ей на шею, скрепил застежку.
— Если боишься, помни: решиться — значит преодолеть страх и жить.
— В таком случае мне остается только решиться.
Ожерелье холодной тяжестью давило ей на грудь. Что это, подкуп? Если так, она не может позволить себе обижаться. Он был близко, так близко! Стоило ей повернуться, и она оказалась бы в его объятиях. Надо это сделать, просто необходимо. Но как? Он принц крови. Сила и власть, блеск и лоск титула — все на его стороне. Уверенный в себе, окруженный гвардией, которая беспрекословно подчинялась его приказам, он казался почти божеством. Неужели и он подвержен обычным мужским желаниям и слабостям?