Страница 23 из 87
Несмотря на вопросительную форму, это, несомненно, был приказ. Гвардии не потребовалось и секунды, чтобы прийти к согласию.
Этторе повернулся к Маре:
— Вы пойдете, мадемуазель?
— Я… думаю, нет. Я немного устала.
— А вы, мой принц?
Мара затаила дыхание.
— Леденящие душу вопли и дуэли на шпагах меня сегодня не прельщают. В другой раз.
Этторе вскинул голову, на его лице появилось лукавое выражение.
— Вы забываете о нежных любовных сценах.
— Стараюсь.
Через несколько минут их и след простыл. Остался только Лука. Цыган выждал, пока за телохранителями не закрылась дверь и топот их сапог не замер в коридоре. Он почтительно поклонился Родерику:
— Вы разрешите мне сегодня переночевать во дворе, ваше высочество?
Принц закончил пьесу, которую играл на рояле, и поднялся на ноги.
— Запах мыла силен, я готов с этим согласиться, но не-, ужели он невыносим?
Цыган отрицательно покачал головой:
— Я чувствую потребность провести ночь под открытым небом.
— Потребность или желание? Некоторые желания можно и нужно подавлять.
— Я цыган. Это потребность.
Родерик кратко кивнул.
— Делай как знаешь.
Лука повернулся к Маре:
— Я не хочу оскорбить ваше гостеприимство или ваш дом, мадемуазель.
— Это не мой дом, — тихо возразила она.
— Вы женщина. Для нас женщина подобна земле. Земля — наша мать, наш дом. Вот так и женщина. Наверное, я не умею объяснить толком, но раз вы женщина — вы дом, дающий нам еду и покой. Дом не нужно иметь. Им нужно только быть.
— Ты все прекрасно объяснил, Лука, и я тебе благодарна. Спокойного тебе отдыха.
Когда он ушел, Мара подошла к кофейнику, все еще стоявшему рядом с ее креслом у камина, и коснулась его.
— Он все еще горячий. Налить вам еще чашку?
— Спасибо, не нужно.
Его голос раздался прямо у нее за спиной. Внезапно занервничав, Мара так неловко опустила кофейник, что он задребезжал на подносе. Она взяла одно из крошечных, покрытых глазурью пирожных и откусила кусочек. Оно было сочным, но во рту у нее так пересохло, что она едва не поперхнулась, пытаясь проглотить. Вторую половинку она опустила на поднос.
Что же ей делать? Как подобраться к принцу? Она же не может просто взять и броситься ему на шею, так ведь? Есть женщины, способные просто подойти к мужчине и предложить заняться любовью, но она была не из таких. Должен существовать более тонкий подход. А молчание между тем затягивалось.
— Вы уверены, что вам не хотелось пойти сегодня в театр? — спросил Родерик. — А может, дело в том, что вместе с памятью вы где-то потеряли свои бриллианты и театральный бинокль?
Судя по всему, он не разделял точки зрения Труди на нее. Мара была от души рада этому.
— О, все далеко не так серьезно. У меня просто не было сил куда-то ехать.
— За короткое время вам удалось достичь очень многого. Возможно, даже слишком многого.
— Вы недовольны?
— Чем же я могу быть недоволен? Вы совершили настоящее чудо, наведя здесь чистоту. Но я не хочу заработать репутацию безжалостного эксплуататора.
Мара повернулась к нему. Он стоял у камина спиной к огню. Каким он казался высоким в своем белоснежном мундире и каким недосягаемым!
— Я чем-то вызвала ваше недовольство? Может быть, вы хотели пойти в театр? Вам не следовало оставаться дома только ради меня.
Это были всего лишь слова, ничего не значащие любезности, но она ждала его ответа, затаив дыхание.
— Никакого недовольства нет.
Чего она ждала, Мара и сама не смогла бы объяснить, но его ответ разочаровал ее, и недовольство волной поднялось в ее собственной груди.
— Лука, похоже, избежал вашего осуждения, потому что он цыган. Возможно, мне тоже следовало сказать, что я не пошла в театр по одной-единственной причине: я женщина.
— Ваш довод неприемлем. Большинство женщин на вашем месте сейчас уже направлялись бы в театр, чтобы насладиться блеском, шумом и мелодрамой. Они гордились бы эскортом из четырех галантных мужчин и амазонки.
— Я не такая, как большинство женщин.
— Я это заметил уже довольно давно.
Что он хотел этим сказать? Мара не сомневалась, что в его словах содержится какой-то намек, но выяснять не стала. Ей было куда спокойнее вести с ним словесную пикировку, чем пытаться его обольщать. Она понимала, что опять теряет драгоценное время, но не могла противиться внутреннему стремлению поддерживать разговор.
— Лука сегодня вел себя немного странно, но цыгане вообще странные люди.
— Бродячие ремесленники, торговцы, гулящие, воры и ворожеи, проклятые все до одного? Их нетрудно понять, если не забывать, что они веками были гонимы и кочевали по всей земле. Они не знают иного дома, кроме матери-земли, не имеют собственности и не признают права на нее за другими, у них даже слова такого нет, как, впрочем, и слова «долг». Просто поразительно, что раз за разом у них отнимают то немногое, чем они владеют, и им приходится брести дальше — бездомным, голым и голодным. А чувство долга могло бы лишь привязать их к какому-то хозяину или потребовать от них отдать жизнь за какую-то страну.
— Откуда они взялись, откуда начали свое кочевье? Вы знаете?
— Основой их языка является один из диалектов хинди. Их изгнали с их земель в Индии примерно во времена Александра Македонского. Впрочем, они не были индусами. Их религия — самая древняя из известных на земле. Она основана на поклонении матери-земле, богине, символом которой является амулет-ракушка. В их обществе царил матриархат. Их завоеватели принадлежали к патриархальному обществу и считали, что цыгане угрожают их верованиям. Их превратили в изгоев, по положению они считались ниже неприкасаемых или животных, по закону у них не было никаких прав или привилегий. Они бежали в Македонию, где присоединились к обозу армии Александра, покорившей весь известный на то время мир.
— Люди склонны видеть в них романтических кочевников, — заметила Мара. — На самом деле их следует пожалеть.
— И да и нет. Они находят себе занятия. Разводят, продают, дрессируют лошадей, работают жестянщиками. Их презирают и часто убивают, вечно травят, гонят все дальше и дальше. В конце концов они стали заниматься по преимуществу воровством и проституцией, похищением детей — им надо как-то жить. Но они сохранили страстную любовь к жизни, музыке, пению и танцам, свободно выражающим эту любовь. Они прожили в Европе около восьмисот лет, в Западной Европе — последние пятьсот лет. Здесь на них смотрят как на язычников: они мало затронуты христианской религией. Их называли возлюбленными Луны и лесниками Дианы, их сжигали на кострах как еретиков. У них никогда не было своего дома. Теперь они больше не хотят его иметь. Поэтому они более свободны, чем вы или я.
— Вы им сочувствуете.
— В моей стране цыгане жили с тех пор, как она зовется Рутенией. — Он улыбнулся, и его лицо потеплело. — Кроме того, мой прадед был русским графом, его называли Золотым Волком. Потом этот титул перешел к моему деду и отцу. Старый граф обожал драки, выпивку и цыганских женщин. Он женился на дочери короля Рутении. Она была холодной женщиной, и ходят слухи, что он тайком пронес в детскую своего сына от любовницы-цыганки, чтобы тот стал его наследником и будущим королем.
— Значит, вы ощущаете родство?
— Особенно когда бремя наследника королевства становится слишком тяжким.
— Вам хотелось бы забыть о долге и стать бродягой?
— А почему бы и нет? Кому через сто лет будет интересно, чем я занимаюсь сейчас?
— Возможно, вашим детям.
— Этим отвратительным соплякам, недоумкам, все сокрушающим на своем пути? Я слишком хорошо помню свое собственное детство и не стану о них печалиться. Они этого не заслуживают.
Его сыновья будут сильными и гордыми, его дочери — прелестными ангелочками с золотыми кудрями и нежными, застенчивыми улыбками. В этот вечерний час они будут приходить к отцу в длинных белых ночных рубашках, чтобы он поцеловал их на ночь. Мара с трудом изгнала из воображения эту картину. Внезапно ее охватил старый страх, не посещавший ее годами: боязнь того, что она могла унаследовать от матери дар ясновидения.