Страница 61 из 88
– Сейчас. Минуту, – устраиваясь поудобнее, наводя резкость, так же громко отозвался Зимин. – Сниму этот остров Свободы и…
Он нажал на кнопку, фотографируя, и едва от неожиданности не выронил из рук «Зенит»: одновременно со щелчком фотоаппарата грохнул выстрел. Пуля впилась в березовый ствол сантиметрах в пятнадцати‑двадцати выше головы. Мелкая труха из‑под отслоившейся березы просыпалась на волосы.
Не видно было кто, но стреляли со стороны лагеря, и явно по нему. Он поспешил перестать быть открытой мишенью и живо переметнулся на противоположную сторону, под защиту ствола. Тем временем раздался второй выстрел, – из карабина, как успел уже определить Зимин, – и пуля ударила почти в то же самое место, что и первая. Прижимаясь всем телом к березе, он ощутил, как гул прокатился внутри дерева, принявшего пули, и потерялся, затих где‑то внизу, в широком, с растресканной корой комле.
Он еще не осознал, почему выстрелы по нему, перед кем и в чем провинился, не решил, что же предпринять, а от ручья к березе уже бежал что есть мочи Засекин.
– Брось, Мироныч, дурить! Спятил? – кричал Засекин невидимому стрелку.
Возымели действие слова Засекина или по какой другой причине, но выстрелов пока больше не было.
– Вот сволота, – сказал Засекин, переводя дыхание, добежав до березы и упершись обеими руками в ствол. Набрав побольше воздуху в легкие, крикнул: – Еще раз стрелишь, карабин твой накроется. Понял?
Ответа не последовало.
От быстрого бега и громкого крика провожатый Зимина закашлялся, потом, задрав голову, спросил:
– Ну как?
– Цел.
– Слазь. Щелкалкой ты его раздразнил, вот он и пугает. Он метко стреляет. Глянь сам, пуля в пулю.
– Да уж, – с нервным смешком отозвался Зимин. Он посмотрел на объектив «Зенита», не расхряпал ли, прыгая вниз. Вроде в порядке.
– Э‑э, больше не щелкай, – по‑своему расценив его движения, поспешно попросил Засекин.
– Не буду, научили. – Зимин быстро спустился вниз. – Кто этот Мироныч?
– Косолапов Михей Мироныч. Надзирателем был в «Свободном». До пятьдесят девятого года, до закрытия лагеря.
– Он что, и теперь надзирать продолжает?
– А хрен знает. Часто его тут можно найти. Дома недалеко стоят, где раньше лагерная обслуга жила. Там обретается.
– Один?
– Один.
– Удивительно. Надзирателем был – и все живой, – нарочно громко, так, чтобы в лагере было слышно, сказал Зимин.
– Тише ты, пойдем. – Спутник потянул Зимина за рукав брезентовой куртки. – Ну его. От греха… Перекусим, чаю попьем.
Уступая просьбе, Зимин пошел к ручью, к лошадям.
– Ты ешь, мне расхотелось, – сказал, останавливаясь у костерка.
– Мне тоже. – Засекин выплеснул из котелка заваренный пахучим смородинным листом кипяток, ногой сдвинул в ручей горящие угольки и, не мешкая, снарядил лошадей. Он явно спешил убраться из лагеря.
– У «Индианы» поедим, – сказал, трогаясь.
– Отшельница какая‑нибудь, что ли? – спросил Зимин.
Засекин обернулся, лицо его посветлело в широкой улыбке.
– Вот ты ученый, а не знаешь. «Отшельница»… мотоцикл это! Колчаком еще брошенный. Английский, кажется.
– A‑а, вон что, – глядя на уплывающие из виду строения «Свободного», сказал Зимин. Тоже улыбаясь, спросил: – А в лагере давно барак и кухня сгорели?
– Не помню. При зеках еще. Чуть ли… Нет, не помню. Брат все знает. Писал об этом лагере в газету. И Мироныч в ответ тоже написал. Зато, говорит, кирпичи прочные делали. Не как сейчас. Зря не сажали, издевательств и битья не было, голода тоже, никто не помирал, кроме как своей собственной смертью, а тех хоронили в гробах.
– М‑да… Вот уж воистину: не плюйте в товарища Сталина…
– Как это? – не понял Засекин.
– Так. Много еще считающих: зато кирпичи крепкие делали, – задумчиво произнес Зимин. – А на карабин у Косолапова есть разрешение?
– Конечно. Он же заказник бобровый охраняет. От «Свободного», правда, заказник далеко.
– Что, всю жизнь охраняет и надзирает?
– Ну. Склады химудобрений сторожил до заказника, – не сразу ответил Засекин. Он, видно, хорошо зная Косолапова, впервые мысленно по годам выстроил факты его биографии и удивился, что так и есть, как предполагает спутник: всю жизнь охранял и надзирал.
– Склады. Химудобрений, – повторил слова конюха Зимин.
– Ты другу расскажи, как Михей тебя приветил, – посоветовал Засекин. – Чтоб у него карабин отобрал.
– Расскажу…
Разговор надолго прекратился. Опять место пошло низинное, сыроватое. И так не умолкавший комариный гуд усилился, тугими тонкими струями из‑под ног лошадей летела вода. Фонтанчики иной раз попадали в лицо. Поневоле приходилось держать поводья одной рукой, а то и отпускать вовсе, чтобы утереться от парной грязной воды, отмахнуться от гнуса. Так ехали, то попадая в сырь, то выбираясь на сухое место.
«Индиана» валялась среди густого, обсыпанного красной спелой ягодой малинника. Собственно, от мотоцикла уцелел лишь ржавый железный скелет. От почти векового лежания под открытым небом краска отслоилась, отлетела напрочь, невозможно было определить, какого цвета был мотоцикл; резина с колес сползла, исчезло сиденье. Но все‑таки это был мотоцикл – с колесами, рулем, бензобаком. Зимин, присев на корточки, долго разглядывал старинный мотоцикл, попробовал – безуспешно – крутнуть переднее колесо и, не забыв сфотографировать, отошел нехотя, Засекин торопил – пора обедать и ехать. Путь на нынешний день еще долгий…
На ночевку устроились в долине мелководной спокойной речушки. Сквозь прозрачную чистую воду просматривалось галечное дно. Мелкой галькой был усеян и весь пологий берег.
После целого дня верховой езды по прогретому солнечными лучами душному лесу Зимин с удовольствием скинул одежду, окунулся. Найдя место поглубже, нырял и плавал, разминая затекшие, онемевшие мышцы. Засекин тем временем расседлал коней, спутал им ноги, пустил пастись и принялся собирать валежник для костра. «Купайся, купайся», – остановил конюх Зимина, когда тот собрался было помочь.
И то сказать, валежин на берегу было предостаточно, вдвоем их брать никакой нужды. Зимин продолжал плескаться и выбрался окончательно на берег, когда костер уже горел и вода в подвешенном над ним котелке закипала.
Поужинали тушенкой, запивая ее отваром чаги. Зимин приготовился коротать ночь у костра прямо на приречном галечнике. Засекин со словами: «Скоро приду», – исчез. Вернулся с полотняным, туго набитым мешком. Вытряхнул из него содержимое – перины, подушки, одеяла. Всего – по два комплекта. Для себя и Зимина.
– Бери, – сказал Засекин. – Не гляди, что перина тонкая. На ней хоть на снегу спать, не замерзнешь.
– Ты случайно не миллионер, Николай Григорьевич? – Зимин заулыбался, разглядывая, поглаживая ладонью атласное синее одеяло, очень легкое и с красивой узорной прострочкой по всему полю. – Это все больших денег сейчас стоит.
Засекин пробормотал что‑то в том духе, что, когда он покупал, стоило дешево.
– Все равно жалко. Искра от костра отлетит, прожжет.
– Не отлетит, – сказал Засекин. – Сейчас мы его на всякий случай… – Из речки он зачерпнул полный котелок и вылил воду в костер.
Сумерки уже сгустились настолько, что речка была не видна, напоминала о близком своем присутствии лишь тихим шуршанием воды о песок и галечник. Некоторое время Зимин сидел, вслушивался в спокойное ровное дыхание таежной речки. Вспыхнул и быстро погас огонек спички: это провожатый, уже лежа, закурил папиросу. Зимин впотьмах тоже постелил себе, разделся и лег. Одеяло и перина скоро окутали тело теплом и одновременно атлас приятно холодил кожу.
Положив руки под голову, Зимин глядел на редкие и высокие, немигающие звезды. Вспоминался уходящий нынешний день, в особенности концентрационный лагерь «Свободный». Собственно, с тех пор как увидел «Свободный», как отъехали от него, а фактически бежали прочь, мысли о лагере не покидали ни на минуту.
– А в других лагерях давно бывал? – повернувшись лицом к спутнику, спросил Зимин.