Страница 11 из 48
Когда нам троим удалось создать худо-бедно приличное пламя на мутантских постройках, к привычным уже звукам выстрелов прибавился еще один. Оглушительный не то рев, не то вой, явно не принадлежащий живому существу. Оглянувшись, я увидел его источник — несколько агрегатов, напоминающих гигантские утюги, но на гусеницах, двигались прямо на нас. Вдобавок, каждый из «утюгов» был снабжен чем-то вроде пушки, и, управляющий им мутант использовал свободную руку для обстрела. Ни точностью, ни дальнобойностью эти явно кустарные изделия не отличались, тем не менее, уже двое наших бойцов пали под шквальным огнем.
Бархату удалось подбить один из «утюгов», однако остальные это не остановило. Видимо, желая отомстить за вчерашнее поражение, серокожие твари прибавили скорость и буквально смяли и отважного артиллериста, и еще, то ли двоих, то ли троих из нашей группы.
— Отступаем! — буквально взорвал мне изнутри голову истошный приказ командира, — третья группа, отступаем!
Мутантские жилища вспыхнули огнем, а третья группа, вернее, то, что от нее осталось, спешно покидала поселение. Мутанты на «утюгах» стреляли нам вдогонку, но не шибко результативно.
Мы петляли по улицам, бежали изо всех сил, называя это «отступлением». Интересно, а как успехи у других групп? Впрочем, их заботы перестали меня интересовать, померкнув перед страхом за свою жизнь, когда в одном из переулков мы чуть не наскочили на десяток мутантов — пеших, однако вооруженных не палками или кусками трубы, а ручными пулеметами. А за спиной ревели моторы все приближающихся «утюгов». Мы оказались в ловушке.
— Живьем не дамся, гады! — вскричал Гриша Весельчак, и, видимо, копируя мое поведение при подходе к сектору мутантов, бросился на врагов, непрерывно стреляя.
Пулеметы мутантов уступали лазерным излучателям и в точности и в скорострельности, но численное преимущество было за ними. Гриша успел уложить одного врага, второго, третьего, прежде чем сам, изрешеченный пулями, рухнул на потрескавшиеся плиты мостовой. Мне стало тошно и страшно, когда я осознал, что человека, с которым я совсем недавно завтракал, разговаривал, спорил, больше нет. Впрочем, следующая мысль, о том, что я могу отправиться следом, вывела меня из ступора вернее пощечины или ушата холодной воды.
Последний Гришин подвиг был не таким уж и бессмысленным, ибо в строю мутантов возникло замешательство. Это не считая потерь. К тому же, Весельчак сумел отвлечь огонь на себя, что позволило группе отчасти пробиться через строй и ударить с тыла. Теперь уже мутанты оказались, хоть частично, но в окружении. Они падали один за другим, бестолково отстреливаясь, а их товарищи на «утюгах» притормозили и перестали стрелять. Видимо, боялись попасть в своих.
Впрочем, и мы не были расположены драться. Положив еще пятерых врагов и, оставив на земле двух бойцов, включая Гришу, третья группа, не переставая отстреливаться, отступала к базе. От дюжины в живых осталось четыре бойца.
Настроение было — ни к черту. А каким еще оно могло быть по возвращении с позорно проигранной битвы? Даже последняя схватка, казавшаяся безнадежной, но выигранная благодаря приступу безумной храбрости Гриши Весельчака, погоды не сделала, а лишь позволила остаткам группы унести ноги.
Не было повода для радости и у бойцов других групп. С какой бы стороны наши не вошли в сектор, их ждало одно и то же. Мутанты, естественно, чувствуя себя вольготно на своей территории, собрали, видимо, все силы, даже не сектора — города, в громящий кулак и обрушили его на наши несчастные головы. Вторгшихся в сектор бойцов давили всем, чем можно — массой, боевой техникой, а то и авиацией. Давили до тех пор, пока группы, под тяжестью понесенных потерь, одна за другой не начали отступать. Отступавших гнали к местам заранее подготовленных засад. Добить, конечно, не добивали, но прорваться к базе удалось немногим. Если это не разгром, тогда что такое разгром?
В активе же у меня лично было то обстоятельство, что я пока еще жив и относительно здоров. Но это, знаете ли, пока. Только сегодня я до конца осознал, что идет война — тяжелая, кровавая и с крайне призрачными надеждами на успех. Война, которая, волею случая стала моей. А это значит, моя жизнь под угрозой. Двадцать четыре часа в сутки. Не сегодня, так завтра или через неделю мой труп останется гнить на разбитых тротуарных плитах города или угодит на стол какой-нибудь мутантской семье. Причем, еще неизвестно, что хуже.
А альтернатива… Необязательно пройти «горячую точку» с оружием в руках, чтобы понимать: на войне самый верный способ выжить — отсиживаться в тылу, за спинами товарищей. Но во-первых, подобного рода вояк, озабоченных лишь спасением своей шкуры, презирали в любой стране во все времена, а во-вторых, стопроцентной гарантии нет даже в этом случае. Геморрой один. Так не лучше, вернее, не проще ли переть под пули, как все?
В этом свете царящие на базе вольности стали казаться мне чем-то вроде последней сигары для приговоренного к расстрелу. Раз шансов победить нет, раз каждый здесь обречен — к чему омрачать остаток жизни муштрой, Уставом и «палочной» дисциплиной? Не лучше (разумнее, гуманнее) ли провести оставшиеся до гибели дни в относительной сытости и комфорте, без попыток изнасилования мозга со стороны старших по званию?
Господи, куда я попал? Вернее, куда — это понятно, в эпоху увядания, агонии человечества, у которого уже нет другой цели, кроме как продать свою жизнь подороже. А зачем, вернее, за что? Неужто это мне в наказание, за попытку сбежать от проблем, отсидеться, вернее, отлежаться в высокотехнологичном холодильнике в надежде на светлое будущее, где за тебя все решат и обустроят? Убежал, называется, отсиделся! Да по сравнению с тем, что я увидел, перспектива засунуть диплом о высшем образовании куда подальше и мести улицы в России начала двадцать первого века кажется просто-таки радужной!
Сколько себя помню, никогда не испытывал тяги к спиртному. Посиделки с пивом в старших классах и в студенческие годы — не в счет. Во-первых, особого удовольствия я от них не испытывал, воспринимая лишь как средство «вписаться в коллектив», «стать своим». И, как ни парадоксально, большинство моих сверстников относилось к ритуалу «посидим, пообщаемся» также. А, во-вторых, это самое большинство, включая меня, впоследствии выросло из сей привычки-традиции, как из детских ползунков. Кончилось беззаботное время, начались трудовые будни, и, для того чтобы «стать своим» и куда-то «вписаться», понадобилось уже совсем другое. Большинство выросло, а кто не вырос… «Жизнь сама таких накажет строго; тут мы согласны, скажи, Серега».
Тяги-то к спиртному я не испытывал, но, вернувшись с проигранной битвы, я начал понимать и того Серегу из песни, и, вообще, всех, кто не вырос из привычки позднего детства. И я успел на сто раз пожалеть, что эпоха спиртного давно закончилась. Оставалось довольствоваться эрзацем, в смысле, без толку болтаться по коридорам базы или поглощать безвкусную питательную массу в столовой. Порцию за порцией.
— …можно присесть? — этот вопрос заставил меня отвлечься от «корыта», а увиденное — похолодеть и даже самопроизвольно перекреститься. Гриша Весельчак, живой, здоровый, по крайней мере, целый, присаживался за мой столик, параллельно спрашивая разрешение…
— Ты? Но как? — выдохнул я, перед этим едва не подавившись, — тебя же… того…
— Знаю, — развел Гриша руками, как будто дело касалось оторванной пуговицы или, скажем, подгоревших котлет собственного приготовления, — такова уж доля настоящего воина. Погибать… время от времени.
— Но почему же…
— Ах, все время забываю, что ты технофоб, что вы живете мало и погибаете насовсем. Пережитки, так сказать, темного прошлого…
— А вы… ты?
— Теперь уже «мы». Ты стал одним из нас, а это значит, что мастера, в случае чего, тебя восстановят.
— Как?
— Это ты у них спроси, мне-то откуда знать? Скорее всего, когда приходит новый боец, мастера как-то собирают с него всю информацию — о внешности, о характере, воспоминания все… Собирают и где-то хранят. И, по мере надобности, восстанавливают по ним человека.