Страница 1 из 11
Людмила МИЛЕВСКАЯ
МОЯ СВЕКРОВЬ — МЫМРА
Глава 1
Неприятности у меня начались сразу же. Припоминаю теперь, что в этом городе так бывало всегда. Однако, сходя с трапа самолета, я плохими предчувствиями не мучилась и подозрениями не страдала. Ни о чем не тревожась, я предвкушала одни удовольствия и не сомневалась, что встретят меня с почетом.
Меня и встретили.
Наручниками. Прямо в аэропорту.
Нет, не сразу. Я успела получить багаж и довольная катила его за собой — новенький чемодан из кожи нильского крокодила, дорогущий ужасно. Разорилась, ради прикола.
Катила стильный чемодан и кокетливо поглядывала на витринные стекла аэропорта, неплохо играющие роль зеркал. Я любовалась собой и особенно новым леопардовым пальто. Знаю, многие поступают иначе, но я в дорогу беру все новое, особенно если еду в провинцию: надо же задавать там столичный тон. Тем более, что в провинции зачастую одеваются так, словно живут от банкета и до банкета, словно от приема до приема коротают свободную минутку у прилавков магазинов, в прачечных, в автобусах, в метро. Там Ферре, Миссони и Версаче никого не удивишь. Во всем этом они на работу ходят.
Кстати, о работе. Однажды в местном метро ко мне подошла попрошайка — девица с ребенком на руках. Так вот на ней был пиджачок из того же салона, в котором с глубочайшим отвращением одеваюсь и я. Скрою название салона, чтобы не делать подлецам рекламу — кошмар, как там дерут! То есть грабят, упаси вас бог подумать плохое — я не о сексе.
Здесь не могу не заметить: ужас, как богатеет русский язык, просто на глазах богатеет: слова обрастают двойным и тройным смыслом. Уже и фразы бросить нельзя, чтобы не брякнуть двусмысленности, так стремительно наши слова меняют значение. Куда это придет неизвестно, но все чаще и чаще приходится думать, когда говоришь, иначе сказанное приобретает неожиданно извращенное направление. Год-другой и невинные “драть”, “пороть”, “жарить”, “парить” смело будем относить к пошлым и даже охальным. Туда же скоро отнесут и милейшее словечко “голубой”, не сомневайтесь. Скоро толковый словарь Ожегова переименуют в “словарь матерных и бранных слов”, вот как цинично мы стали смотреть на мир.
Но вернемся в аэропорт. Я катила дорогущий чемодан из крокодила, любовалась отпадным пальто из леопарда и с нежностью думала о себе: “До чего же я в своем вкусе! Молода, стройна и стильна! Просто повезло, что не видит меня старушка Брижит Бардо — пламенный защитник животных, будто на нашей планете больше некого защищать, будто всех людей уже защитили. Да-а, старушка-Брижит убила бы меня. Особенно за крокодила. И за леопарда. И за пояс из змеи. И за шагреневую косметичку. Боже, сколько зверья извели ради такого животного как человек!”
Едва я об этом подумала, как ко мне подошел высокий симпатичный милиционер, очень молодой, даже юный. С обворожительной улыбкой на устах я приготовилась бодро давать автограф, но милиционер ни с того ни с сего строго потребовал документы.
“Не узнал меня, — огорчилась я, но тут же повеселела: — Еще бы! Ведь после развода с мужем я помолодела на десять лет! А после свадьбы с Робертом сбросила еще лет двадцать, не меньше!
Стоп! Это сколько же мне тогда?
Да, переборщила слегка. Но по-любому, я теперь молодоженка и изменилась неузнаваемо. Теперь меня даже соседские собаки не узнаю — лают как сумасшедшие Не удивительно, что милиционер тоже меня не узнал”.
— Попрошу предъявить документы, — строго потребовал он, о своем счастье не подозревая — не каждый же день знаменитости вроде меня попадаются ему на глаза.
— Неужели вы не догадываетесь кто перед вами? — кокетливо играя глазами, спросила я.
— Догадываться я не привык, конкретно хочу это знать, — ответил юный милиционер, глядя на меня без всякого интереса.
— Ха-ха! — обрадовалась я возможности его огорошить. — Так вы еще не в курсе какое важное событие произошло в вашем городе?
Милиционер слегка растерялся и спросил:
— Какое?
— Так слушайте, — с гордостью заявила я, элегантно отводя в сторону леопардовую полу и упираясь рукой в свое роскошное бедро, изысканно драпированное французскими шерстяными кружевами — стильный костюмчик от самого…
Впрочем, не стоит и ему делать рекламу.
Стоя в этой элегантной позе: одна рука небрежно брошена на чемодан из крокодила, другая — на кружевном бедре, я многозначительно выдержала длинную паузу и добилась своего: милиционер начал приобретать вид задумчивый и рассеянный, что очень ему шло.
— Я вас слушаю, слушаю, — нетерпеливо бормотал он, механически приподнимая фуражку и вытирая со лба капли пота.
“От меня и не таких в пот бросало! То ли еще будет!” — подумала я и воскликнула:
— Слушайте!
И, выдержав паузу, снисходительно усмехнулась, после чего с триумфом продолжила:
— Перед вами настоящая знаменитость! Наимоднейшая писательница! Скорописица даже! Строчащий русский талант! А может и гениальность!
— Да кто же вы? Кто?
— Я…
Ох уж эта молодежь, вечно она торопится — новой паузы он не выдержал и с трепетом закричал:
— Ну же! Ну!
— Не нукайте, молодой человек, меня невозможно запрячь! К тому же, я совершенно не лошадь!
— Не лошадь? А кто вы? Очень хотелось бы знать!
— Я аж целая Софья Адамовна Мархалева! — брякнула я и сразу же пожалела.
Признаться, думала он падет ниц и поцелует подол моего «леопарда», но этот сосунок в «пеленках» милиционера вдруг озверел и завопил:
— Ха?ха! Мархалева! Вас-то мне и надо, мошенница и аферистка! Хватайте ее! Хватайте!
И меня схватили!
Самым неприятным образом — как это принято у стражей порядка — на глазах у толпы. Пока я усердно перечисляла, сколько хорошего написала о внутренних органах, меня (в леопардовом пальто!) грубо и не эстетично волокли в «воронок». И толпа зевак глазела, будто я депутат или верблюд. Или Боинг-777.
Ужас!
У-жас!!!
В таких немыслимых условиях лишь невероятным усилием воли удавалось сохранять присущую мне элегантность. Поверьте, в наручниках весьма нелегко чувствовать себя неотразимой.
Впрочем, я неисправимая оптимистка. Даже от этого жуткого инцидента у меня остались приятные воспоминания, чего не могу сказать о местной милиции. Уж им-то, доблестным мужам, не забыть меня никогда. А вот я и по сию пору с умилением вспоминаю ту грациозную пощечину, которую получил господин полковник — он больше остальных меня унижал, изощренно обзывая то мошенницей, то пройдохой, а то и вовсе старой воровкой.
Ах, какую восхитительную, какую утонченную пощечину я отпустила ему сейчас же, как только сняли с меня наручники. У бедняги едва не слетела с плеч голова. Моя нежная рука легкой не была никогда, о чем с утра до вечера твердили бывшие мужья — бабники, алкоголики и лентяи, но не буду вдаваться в подробности. Мужья, они и в Африке мужья, о чем любая из вас, дорогие мои, знает не понаслышке.
Поэтому вернемся к полковнику. Долго! Долго он извинялся. Но я его не простила, так рассерженная и ушла, презрительно отказавшись от задрипанного автомобиля. Зачем мне машина, когда Фрося живет совсем близко, а я обожаю ходить пешком. Это очень полезно для моей фигуры. Я ушла. Ушла страшно ругаясь и абсолютно ничего не понимая из того, что было и что говорю.
“Черти вас всех дери!”, — зло думала я, ничего сексуального ввиду не имея и как самая заурядная прохожая шагая по улице в своем роскошном леопарде и с «крокодилом» в руках — речь о сумке, которую в милиции на свою голову тщательно обыскали.
Ха! Дюжина женских панталонов, это что-то! Эт-то тяжелая артиллерия!
А в милиции служат далеко не французы, которым все трын-трава: от бюстгальтеров до супер стрингов. Русский мужчина стыдлив и раним, оттого так тщательно и защищает матом да водкой свою тонкую душу. Бедняги-милиционеры, увидев мои панталоны, от смущения готовы были валиться на пол. Просто больно было смотреть как краснели они и бледнели.