Славные ребята

Почему ему должна быть интереснее биография этой самовлюбленной дамочки, чем дверная ручка, на диво сработанная умелым мастером. Чтобы открыть дверь, нужно нажать на это кольцо, зажатое в медной пятерне — сначала поднять, потом опустить, ручка куда занимательнее и заслуживает куда больше внимания, чем человеческое существо, обреченное на скорое исчезновение, даже не пожив по-настоящему.

Почему она выбрала себе в поверенные именно его, Марка? Чем уж он так заслужил доверие Надин? Но вряд ли она сама может объяснить, чем; он для нее уже не существует, раз завтра улетает. В глазах Надин он был просто стеной, и об эту стену разбивались ее слова, которые, как она надеялась, облегчат ей душу. Она говорит — «шкатулка», он — «стена». Словом, в обоих случаях не человек, а вещь.

Поскорее увидеть Дельфину. Для нее он по крайней мере человек. Она любит его такого, каков он есть, а не того, каким он представляется в ее глазах.

«Когда я собирался уезжать, Дельфина решила подыскать себе какую-нибудь работу. „Мальчики выросли, во мне уже не нуждаются“, сказала она. А я… как отнесся я к ее словам? Вместо ответа что-то буркнул. Но ведь в этом желании работать должен, видимо, быть свой смысл. Восполнить пробел? Вполне вероятно. А сейчас я сижу и слушаю незнакомых женщин. А свою жену не выслушал. Что это — закон? Может, и у других супружеских пар — то же самое?»

— А если я не уеду?

Надин даже вздрогнула, так испугали ее эти слова.

— Не нужно так говорить. Это нечестно с вашей стороны. Зачем тогда вы уверяли…

— Но может же человек переменить мнение.

Ясно, шутит.

Она ответила ему тоже шутливо:

— Уж не чары ли Эльсенер…

— Почему бы и нет? Кто знает, что нас влечет, что отталкивает? Омерзение — конечно, к Эльсенер это не относится, — уродство может действовать так же, как и красота. По крайней мере на некоторых. Где она — норма? Поди знай…

— Ну ладно, уезжаете вы или нет… Прощайте.

Она поднялась.

Марк не собирался ее удерживать, проводил до подъезда отеля, потом вернулся в ресторан уплатить по счету.

Когда он проходил через холл, к нему приблизился портье.

— Мсье, вы справлялись о самолете.

— Поговорим завтра, я еще окончательно не решил.

— Но там только одно место есть… Я обещал дать ответ нынче вечером.

— Ничего не поделаешь, откажитесь. Возьмем на другой рейс…

— Следующий рейс будет только послезавтра.

— Ничего не поделаешь…

— Значит, аннулировать заказ?

До чего назойливый малый. Видно было, что ему до чертиков не хочется отказываться от места на самолете, добытого, видимо, с трудом.

— Да, аннулируйте.

— Хорошо, мсье. Это наверняка?

— Вполне.

Следовало бы уточнить. Но ведь он сам еще не знает… ничего еще окончательно не решил. Марк уже шагнул было к лифту, но тут портье снова окликнул его.

— Мсье!

— Да?

— Молодой человек здесь.

— Какой молодой человек?

— Ну, вы знаете… тот ваш знакомый.

«Этого еще только недоставало. Должно быть, явился тоже исповедаться передо мной. Лучше уж сразу открыть врачебный кабинет по психоанализу.

А моя личная жизнь! Хочешь не хочешь, а как-нибудь придется повнимательнее в ней разобраться. Сделать выбор. Не могу же я находиться в состоянии вечной нерешительности. Я ведь не мальчик. Только вот в чем загвоздка, для того чтобы существовать, мне необходимо, чтобы кто-то на меня глядел, хотя бы даже недоброжелательно. Чтобы ощущать полноту жизни, мне нужны слова. Лучше признать сразу: я человек слабый. Сильные не оглядываются на других, это же факт».

Навстречу Марку взволнованно шагнул Ален, робкий, даже какой-то неловкий.

— Уже поздно, а я вас беспокою…

— Да нет, пустяки… Что случилось?

— Я звонил в Париж… к своим… Я давно об этом подумывал.

Звонил так звонил, Марку-то что до этого?

— Говорил с мамой, а потом с младшей сестренкой. Ей сегодня исполнилось тринадцать. Но я-то позвонил совсем случайно именно в этот день. Если бы вы спросили, когда день ее рождения, я бы не ответил. И все-таки это не случайно.

— Они рады были?

Он тут же поставил себя на место родителей.

— Мама сказала, чтобы я немедленно возвращался домой, чтобы дал им свой адрес, и они вышлют мне денег. Доротея, та только одно твердила: «Когда вернешься? Без тебя в доме ужасно скучно стало». Чувствуете разницу: с одной стороны власть, которая тут же берет свои права, а с другой — нежность, призыв.

— А ваш отец? Как он к этому отнесся?

Почему-то сейчас он не мог говорить Алену «ты».

— Ну, мой отец, как вы выражаетесь…

— Что, его не было дома?

— Нет, был, но я не хочу о нем говорить.

— Почему же?

— Во-первых, он мне не отец. Правда, он меня воспитал, но, по-моему, просто из чувства долга.

— О чем это вы?

— Я дитя любви, неужели не поняли? Заметьте, что само по себе это не так уж плохо, но все-таки как-то неприятно не знать, какая физиономия у твоего родного папаши… Ломаешь себе голову, и все зря.

— Это вам ваша мать рассказала?

— Еще чего… если бы вы ее знали… Мать была беременна. По моему мнению, здесь ничего позорного нет, наоборот, но тот, должно быть, ее бросил… При таком характере, как у нее, — не удивительно, что тот тип смылся. А так как ей не хватило мужества скрыть или взять на себя последствия своей «ошибки» — кажется, это так называется, — она вышла за первого попавшегося зануду, который согласился идти к венцу. Было ему что известно или нет, я не знаю. Как всегда и везде, вопрос был улажен с помощью монеты. Таким образом, я, еще не появившись на свет божий, был продан или куплен. Словом, стал объектом торговой сделки.

— Откуда вы это узнали? И так ли еще это на самом деле. Надо сначала убедиться…

— Головоломка была решена путем умозаключения.

— … убедиться в том, что это правда. Обычно все это очень непросто.

— Такова истина, и это моя истина. Обе они совпадают. А папаша Демезон может хоть загнуться, плакать о нем не собираюсь.

— Какой папаша Демезон?

— Да так называемый мой отец, тот, кто дал мне свое имя.

— Зачем же так говорить о человеке, который вас вырастил, даже если он вам и не родной отец?

Ален пожал плечами.

— Ага! Классовая и возрастная солидарность, считайте как хотите.

Помолчав, Марк снова заговорил:

— И вы вернетесь?

— Подумывал. К чему скрывать, я разволновался, услышав голос мамы, но именно это-то и отбило у меня всякую охоту возвращаться домой. Заранее знаю, как все будет: пир по поводу возвращения блудного сына, потом нравоучения, завинчивание гаек и полное молчание… Покорно благодарю. Вот разве только чтобы спасти Доротею, пока они ее еще окончательно не испортили.

— Не надо преувеличивать!

— Если даже закрывать глаза на опасность, она все равно никуда не денется. Вот теперь все время твердят о загрязнении атмосферы. А в загрязнение человеческого «я» вы, значит, не верите? Здесь мы живем сообща, не желаем ничем владеть, никого уничтожать. Не сумасшедшие ли мы в самом деле, счастья мы не ищем. И ищем мы только возможности не делать зла, не отягощать свою совесть. А главное не иметь чистой совести, наделав зла. Хотим быть честными.

— Но при случае вы и поворовываете.

— Да, воруем, но только вещи… Мы этого не скрываем, это же пустяки, зато мы никогда не лжем, а это самое, самое основное…

— Вы как-то мне сами сказали, что не отличаете ложь от правды.

— Я говорил о вашей так называемой правде, а она сплошное надувательство, утаивание, но вам этого не понять, вы утратили чувство реального. В вашем мире дети…

— Это и ваш мир тоже.

— Нет, я ушел от него. В вашем мире детей считают неодушевленными предметами. Иногда их балуют, но они лишены возможности выразить себя, сделать выбор. Все им навязывается.

— А куда вас доведет ваша здешняя жизнь?

— Там увидим, впереди еще много времени.

«Что правда, то правда, впереди у него еще много времени. А у меня нет. Я обязан принять решение. Лететь завтра или нет?»