Страница 10 из 11
— А я думал, промурыжить их должны для солидности. Этак с месяцок. Дабы знали, что к великому царю явились, занятому — а не к захудалому князьку.
— Оно бы и надо, — согласился Юрий Семенович, — да ведь и схизматики не дураки. Аккурат к окончанию прежнего перемирия подгадали. Меж договорами разрыв нам совсем не с руки. Вдруг напасть какая в сей день али месяц случится? Как обиду потом разрешать? Коли по уговору — так он в сей день действовать не станет. Коли по обычаю библейскому — так это перемирие надобно рвать. Сие же никому не надобно…
— Кроме нас, — усмехнулся Зверев.
— Кроме нас. Но мы ведь рядных грамот и не подписываем, княже. Мы люди маленькие. Не про нашу честь подписи на государевых грамотах ставить.
— Да, княже. Мы люди маленькие, с нас хватит и войну меж двумя странами развязать.
— Ты передумал?
— Я? — приподнял брови Зверев. — Ничуть. «Природой здесь нам суждено… ногою твердой встать при море». Это дело я намерен довести до конца… — Он вдруг явственно ощутил приближение к своей судьбе увешанного сеном куста, обжигающее пламя залпа… и торопливо опрокинул в горло добрый кубок вина. Решительно поднялся: — Прости, Юрий Семенович, устал. Но, как сведения появятся, зови немедля. Отлучаться из покоев я никуда не стану. Даже оденусь для царского приема прямо с утра.
Решение оказалось мудрым — спозаранку, едва князья успели перекусить в трапезной постоялого двора, как в дверь влетел запыхавшийся смерд и, тяжело дыша, плюхнулся на лавку рядом с холопами, выдохнул:
— Боярин… после заутрени… у ворот ждать будет…
— Кокорев? — поднялся Юрий Семенович.
— У… — кивнул посыльный и устало откинулся на спину.
— Идем, Андрей Васильевич. Уже светает, как бы не опоздать.
— Пахом, вели коней седлать! — встал и Андрей. — Ты с нами поскачешь. Эй, хозяин, гонцу кувшин петерсемены за мой счет. И накормить от пуза.
Пока князь Друцкий ходил за свитком, холопы успели вывести коней, накрыть потниками, положить на спины седла и затянуть подпруги. На холку каждой легла туго скрученная попона — не май месяц на улице, у коновязи непокрытыми не оставишь. Минут десять — и князья в сопровождении Пахома с места сорвались в галоп, едва не своротив полуоткрытую створку ворот.
Боярин Тимофей нетерпеливо прохаживался перед стражей у моста — на этот раз без сабли, в клобуке и с большущим крестом на груди. Хмуро глянув на спешившихся родичей, он указал на их пояса:
— Оружие оставьте. Эх, не обмолвился я вам налатники заместо шуб надеть. Теперь уж деваться некуда… — Он подождал, пока князья отдадут свои пояса холопу, и повернулся к привратникам: — Они мне надобны.
И рогатины послушно раздвинулись.
— Только и всего, — разочарованно пробормотал Зверев. — Нет, с салютом было бы веселее.
Разумеется, войти в саму слободу оказалось даже не половиной — одной десятой дела. За крепостными стенами и так жило, работало и служило много тысяч человек. Но мало кого из них допускали в царские палаты, и уж вовсе считанные единицы — до самого правителя.
Сразу за воротами, огороженные частоколом и щедро засыпанные соломой, улицы расходились двумя лучами. Слева возвышались звонницы и соборы, справа — виднелись массивные бревенчатые стены с узкими бойницами. Возможно — арсенал и казармы гарнизона. Что пряталось между «проспектами», так и осталось тайной. Никаких строений над частоколом не поднималось, не доносились ни звуки строительства, ни мычание скота, ни ржание лошадей — ни малейших признаков жизни.
Опричник свернул на правый «луч», ускорил шаг. Примерно через двести метров, миновав трое ворот, они оказались перед ступенями крыльца, ведущего не в дом, а на крытую галерею, что шла по верху прочной стены, разгораживающей слободу примерно надвое. Стена уходила влево почти до самой реки, но с крепостными укреплениями, похоже, не смыкалась. Во всяком случае, с крыльца стыка было не разглядеть. Зато справа уже в двух шагах галерея заканчивалась высокими, в полтора роста, двустворчатыми дверьми, защищенными от бесов иконой «Троеручница» в серебряном окладе.
Скинув шапки, перекрестившись и отвесив Богоматери низкий поклон, служилые люди вошли внутрь, в теплой передней наскоро отряхнули сапоги и шубы и прошли дальше, в монастырь.
«Монастырь!» — именно это возникло в голове у Зверева, когда он увидел внушительную толпу облаченных в рясы молодых и не очень мужиков, наполняющих обширное, размером с Грановитую палату, помещение. Из примерно трех сотен присутствующих всего пятеро оказались в мирском платье: князья Сакульский и Друцкий, боярин Висковатый, известный Андрею как дьяк Посольского приказа, и при нем безусый отрок в шитой золотом ферязи со шкатулкой в руках. Да еще молодой смерд, что подбрасывал дрова в топку изразцовой печи в углу.
— А разве Иван Михайлович не в опале? — шепотом поинтересовался Зверев. — Я слышал, сразу после взятия Казани он с Иоанном чуть не подрался и ересь какую-то на соборе вещал.
— Слышал ты звон, княже, — хмыкнул Тимофей Кокорев, пробираясь вдоль стены в задние ряды, — да не слышал, где он. Не с государем он подрался, а с митрополитом, и не за ересь, а сам митрополита в ереси обвиняя. Тот, слышь, дозволил на иконах бесов в облике людском изображать. За ту вольность его Висковатый срамными словами и хулил. Митрополит же в отместку собор тамошний заставил от церкви его отлучить.
— Да ты что? — не поверил своим ушам Друцкий. — Отлучен и не в опале?
— Государь милостив, — как-то бесчувственно, словно заученно ответил опричник. — Решил, что одной кары боярину хватит и в приказе[7] его на месте оставил.
— Куда ты нас тащишь?!
— Заметны вы больно, Андрей Васильевич. Как бы не осерчал государь, что незваные к нему в обитель заявились.
— Ку-уда?
В этот миг распахнулась низкая дощатая дверь, что находилась позади Висковатого. Тот попятился, стукнул посохом и склонился в низком поклоне перед высоким широкоплечим чернецом с узкой бородкой клинышком. Отрок согнулся так резко, что задел головой дьяка, заставив того пошатнуться, прочие же монахи лишь слегка склонили головы и попятились, образуя широкий полукруг перед простым, без изысков, деревянным креслом с низкой — голову не откинуть — спинкой. Следом за чернецом вошли несколько иноков постарше, с посохами, отступили к дверям, стенам, встали перед прочей толпой. Еще двое монахов Андрею оказались знакомы: набычившийся, с рыхлым носом духовник Сильвестр и тощий, с иссиня-черными, словно подведенными, бровями личный писец царя Алексей Адашев. Только после их появления Зверев и догадался, что же за парень уселся в кресло: государь Иоанн IV Васильевич собственной персоной.
— Возмужал, — оглянулся на князя Друцкого Андрей. — Надо же, как изменился. А ведь всего четыре года не виделись.
— Вот, держи, — сунул ему в ответ бумажный свиток Юрий Семенович и торопливо перекрестил: — С Богом!
— Сказывай, Иван Михайлович, что у тебя?
— Уложение с Литвой ныне согласовано, послы тамошние на шесть лет перемирия срок просят поставить…
Дьяк пальцем подманил отрока. Тот поспешно вытянул перед собой шкатулку. Висковатый откинул крышку, достал грамоту, протянул царю. Иоанн пергамент принял, развернул, пробежал глазами, свернул и отдал обратно:
— Коли так, пусть боярина достойного присылают, доверительным письмом сопроводив.
— Ногайский хан Измаил челом тебе бьет и просит прислать ему для нужд двух соколов охотничьих и сто тысяч гвоздей железных, клянясь в обмен ни одного врага в земли русские через степи свои не пропускать, а буде кто от тебя к нему побежит, так ловить и назад возвертать без напоминания. А коли пожелаешь, так и казнить того на месте, — извлек очередную грамоту дьяк.
— Хан Измаил много лет другом верным для царства нашего остается, — развернув грамоту, произнес Иоанн. — Вели отослать ему все, что надобно.
— Князь Темрюк, правитель черкесский, челом тебе бьет, государь, и просит дать ему землю в Москве, дабы дом иметь недалече от твоей милости.
7
Имеется в виду, разумеется, Посольский приказ, руководителем которого боярин Висковатый и был полных 20 лет, с 1549 года. Помимо отлучения от церкви на три года Висковатый знаменит тем, что стал создателем и первым руководителем Царского (государственного) архива. Дата рождения и происхождение сего умнейшего и образованного боярина науке неведомы, зато известно, что он был другом небезызвестного читателю Ивана Кошкина.