Страница 5 из 101
Еще цитата из того же очерка: «Надо было платить деньги за подати. Прихожу, бывало, к Владимиру Ильичу, еще ничего не успеешь сказать, а он уже почему‑то догадается, что я к нему пришел не так просто: „Ну что? Поди пенезы нужны?“ – „Да, Владимир Ильич, ежели можно, выручите“. – „А сколько нужно вам?“
Это, – продолжает Кольцов, – рассказывает о Ленине шушенский крестьянин Ермолаев, тот, кто ходил с ним на охоту стрелять куропаток…»
Но… быстро прошло то время. И время таких очерков прошло. Вскоре, при Сталине, Кольцову пришлось писать совсем иначе. Правда, все равно тот его расстрелял.
Есть свидетельства и о жизни в ссылке Сталина. Н. Хрущев в своих мемуарах пишет о том, как Сталин не раз в узком кругу и при хорошем застолье рассказывал о своей ссылке в Вологодской области в 1908 году (там, кстати, при советской власти были созданы огромные концентрационные лагери). Итак, слово Хрущеву: «Во время первой ссылки, – любил рассказывать Сталин, – я познакомился с хорошими ребятами из уголовников. Обычно я с ними и общался. Помню, останавливались с ними у трактира. Выясняли, у кого есть рубль или два, совали деньги в окно, брали питье и пропивали все до копейки. Сегодня я плачу, завтра он; и так по очереди. Славные парни были эти уголовники, таких редко встретишь. А среди политических много всякой сволочи было. Организовали раз товарищеский суд, меня судить, за то, что пью с уголовниками, будто бы это проступок какой!» Любопытнейшая логика политического уголовника! В сибирской ссылке Сталин жил в одной квартире со Свердловым, одним из ближайших соратников Ленина. Свердлов писал своей жене: «Сталин невыносим в личном общении. Нам пришлось расстаться и общение прекратить».
В те годы судьба свела Сталина и с Троцким, который так делился своими впечатлениями о нем: «При огромной и завистливой амбициозности Сталин не мог не чувствовать на каждом шагу своей интеллектуальной и моральной второсортности. Он пытался, видимо, сблизиться со мной. Только позже я отдал себе отчет в его попытках создать нечто вроде фамильярных отношений. Но он отталкивал меня теми чертами, которые составили впоследствии его силу на волне упадка: узостью интересов, эмпиризмом, психологической грубостью и особым цинизмом провинциала, которого марксизм освободил от многих предрассудков, не заменив их, однако, насквозь продуманным и перешедшим в психологию миросозерцанием».
Познакомился Сталин и с другим известным революционером, Н. Бухариным, который пророчески при первом знакомстве отметил «злобный огонек в желтых глазах» Сталина и которого через четверть века он расстрелял.
В то самое время, когда Сталин пытался закрепиться в высшем эшелоне большевиков, Гитлер только еще разогревал свое политическое тщеславие, зачитываясь при этом периодикой. В ходе мировой войны он раз и навсегда определил свой дальнейший путь: «Мое решение созрело. Я пришел к окончательному выводу, что должен заняться политикой». Сталин, как известно, первую мировую войну отсиделся в комфортабельной сибирской ссылке (говорили, что у него там даже сын родился), а Гитлер, наоборот, с восторгом бросился в самое пекло. Столь разное отношение к войне, вернее, к личному участию в ней, – единственный, пожалуй, принципиальный случай, в котором Сталин и Гитлер разошлись. Гитлер оказался большим забиякой, даже храбрецом, поспешил в армию, на фронт добровольно уже в августе 1914 года. Он признавался, что для него война стала «величайшим из всех пережитых событий», писал, что «война для мужчины то же, что роды для женщины», и считал свои военные годы самыми счастливыми в жизни. Вспоминая о том, как он пришел в армию, Гитлер писал: «Для меня этот момент стал избавлением от страданий, омрачавших мои годы… Я опустился на колени и возблагодарил небеса за предоставленное мне счастье жить в такое время».
Потрясающее признание! Оно должно заинтересовать не только историка, но и психиатра.
Гитлер прошел в солдатской шинели всю войну, с 1914 по 1919 год, был участником тридцати крупных сражений. Служил он полковым связным, что было очень опасно, так как связных использовали особенно активно в самые трудные моменты, тогда, когда в огне сражений отказывали другие средства связи. Не раз Гитлер был на краю гибели. Все годы войны отказывался от положенного отпуска. Зиму 1916–1917 годов он пролежал в госпитале с тяжелым ранением, мог больше не возвращаться в строй, но настоял на этом и прибыл в свой полк, который вскоре, весной 1917 года, почти целиком полег под Ипром. За отвагу он получил железные кресты первой и второй степени, которыми солдаты, как правило, не награждались. Остается только удивляться, что он не поднялся по службе выше ефрейтора. Историки полагают, что тут все дело в его скверном характере.
В 1918 году Гитлер попал под газовую атаку и временно ослеп, снова оказался в госпитале, где и узнал о падении кайзера и революции в Германии. Именно тогда он окончательно решил посвятить себя политике во имя реванша за поражение Германии в войне. Он был готов к новому бою, на сей раз – на политической арене. Он вспоминал: «Каждый раз, когда я получал свежую газету, я рвал и метал и был вне себя от негодования по поводу той гнусной агитации, которая явно на наших глазах губила фронт. Этот психологический яд был равносилен прямому подкашиванию наших сил. Много раз меня мучила мысль, что если бы на месте этих преступных невежд и безвольных манекенов руководителем нашей пропаганды оказался я, то исход войны был бы для нас совершенно иным».
Вот какие амбиции клокотали в сердце ефрейтора! Да и как ему было не возмущаться?! Ведь когда он вернулся в 1918 году из госпиталя в свой полк, то застал там… совет солдатских депутатов! Гитлер ушел из полка и нанялся охранником в лагерь для военнопленных. Тоже весьма красноречивый поступок. Но долго ему сокрушаться не пришлось, революция в Германии не состоялась, и он с большим рвением давал показания перед армейской следственной комиссией, разоблачая тех, кто был замешан в революционных событиях. Тут Гитлера заметили, и армейское командование направило его на специальные пропагандистские курсы, проводившиеся «националистически настроенными» профессорами Мюнхенского университета. После окончания курсов Гитлер был оставлен в армии и направлен в некое «инструкторское подразделение» в лагерь для демобилизованных солдат. Он вспоминает: «Еще будучи офицером по политпросвещению, я часто выступал перед солдатами». Говоря по‑нашему, он стал политруком. В этом качестве он быстро выдвинулся, подготовив для своего начальства докладную записку об «опасности, которую представляют в настоящее время для немецкого народа евреи» (к этой навязчивой гитлеровской идее мы еще вернемся).
В конце 1919 года Гитлер вступил в Германскую рабочую партию, националистическую по сути, причем стал там ответственным за пропаганду и агитацию. В начале 1920 года по его инициативе эта организация была названа так: «Национал‑социалистическая рабочая партия Германии», затем ее сокращенно стали называть нацистской. Стоит обратить внимание, что в ее названии стоит определение «рабочая», – эта демагогия, несомненно, способствовала привлечению новых членов из рабочей среды. В том же 1920 году Гитлер демобилизуется и начинает карьеру пропагандиста‑профессионала на политической арене. Как и все его сподвижники по нацистской партии, он именует себя прежде всего революционером, защитником интересов трудящихся. То есть формально с этого момента Гитлер и Сталин в одном и том же качестве идут параллельно, по весьма схожим дорогам. Гитлер пишет в книге «Моя борьба»: «Единственное, что воспринимают массы, – это беспощадность силы и грубость ее речей, чему в конечном счете они и покоряются». Сталин никогда не был столь откровенным, но все его действия проходили как бы под этим лозунгом.
В бесконечном ряду совпадений и сходства в судьбах Сталина и Гитлера первая мировая война стоит на одном из главных мест: для обоих она открыла безграничные политические перспективы. Что стало бы со Сталиным, если бы война не спровоцировала Октябрьскую революцию? И как бы без войны Гитлер выбился в люди? В то же время даже при таком мощном трамплине, каким явилась для обоих война, их взлет во власть был поразителен. Известный английский историк А. Буллок замечает: «Каждому, кто мог наблюдать Сталина и Гитлера в возрасте до тридцати лет, само предположение, что тот или другой сыграют одну из главных ролей в истории XX века, показалось бы абсурдным».