Демид. Пенталогия

После этого я снял для нее отдельную квартиру. Я выбивался из сил, чтобы заработать достаточно, но это не улучшило наших отношений. Любовь наша раздиралась с треском ‑ как кусок некогда красивой и вдруг обветшавшей ткани, который тянут с двух сторон. И я, и Лурдес были людьми, привыкшими жить только для себя. Оба мы не терпели чьих‑либо приказов. Хуже того, мы слабо представляли, что для совместной жизни нужно поступаться собственной свободой, доселе неограниченной. Иногда мы делали какие‑то робкие шаги навстречу друг другу, но состояние равновесия длилось недолго ‑ мы тут же бросались назад, на завоеванные и обжитые плацдармы эгоизма, и возвращались к прежней, дурной и муторной войне двух любящих друг друга людей. Да, я любил Лурдес, несмотря ни на что, и именно поэтому я не мог расстаться с ней. Мне было плохо с ней и было еще хуже без нее. Любила ли она меня? Думаю, что да. В постели мы всегда находили примирение. В постели мы подходили друг другу идеально ‑ как самый изощренный ключ к самому секретному замку. «Я люблю тебя, Мигель!» ‑ шептала она мне в ухо, а иногда и кричала эти слова, изгибаясь в порыве страсти, и у меня не было повода не верить ей. Она плакала навзрыд, когда я впервые сказал ей, что, наверное, мы не подходим друг другу и когда‑нибудь нам придется расстаться. Тогда она бросила свой чертов университет на неделю, и приехала ко мне в Эмпанаду, и жила со мной, и ходила смотреть на мои представления, и хлопала и кричала от восторга вместе со всеми, и готовила для меня энчиладос с сыром (кажется, эти незамысловатые лепешки были единственным блюдом, которое она умела готовить), и ужинала со мной, и смотрела со мной телевизор. Все было хорошо. Она говорила мне, что и дальше у нас все будет хорошо, и мы обязательно поженимся, и у нас будет куча детей, и первого мальчика мы назовем русским именем Саша, а первую девочку ‑ русским именем Наташа, потому что это сейчас очень модно ‑ называть детей русскими именами Саша и Наташа… И я, конечно, верил во все это, потому что мне нужно было верить хоть во что‑то…

Я очень любил ее.

Ровно через неделю она снова надела свои очки. Ее короткий отпуск кончился. Она поцеловала меня, когда садилась в поезд. Она долго махала мне рукой в окно вагона. Я не выдержал и разрыдался, когда вернулся домой. Я почему‑то решил, что эта неделя была лучшей в нашей жизни и больше такой уже не будет.

Так оно и получилось. Лучше этой недели в нашей с Лурдес жизни уже не было. Все вернулось на круги своя. Круги, расходящиеся в темной холодной воде, в которой порой так хочется утопиться… Эта неделя была пиком нашей любви ‑ вершиной, этаким горбиком, с которого так удобно падать. Иногда мне кажется, что любовь похожа на одногорбого верблюда в профиль. Сперва ты раскачиваешься на горбу, обозреваешь окрестности своей жизни с высоты, будучи уверен, что всегда будет так и по‑другому быть не может. А потом вдруг обнаруживаешь, что медленно, но неуклонно сползаешь по горбу назад ‑ к задней и вонючей части корабля пустыни. И ты цепляешься за шерсть в попытке сделать хоть что‑нибудь, хоть как‑то замедлить собственное продвижение вниз и ничего не можешь сделать, потом долго и нудно болтаешься в воздухе, зажав в руках скользкий хвост, и в конце концов шлепаешься в кучу верблюжьего навоза. Такова диалектика любовных взаимоотношений. Моих, во всяком случае. Я знаю многих людей, верблюды‑любови которых имеют два горба, и даже три горба, а иногда столько много горбов, что можно кататься на них всю жизнь, как на американских горках. Мои верблюды, сколько бы их у меня ни было, все были безнадежно одногорбыми, как на пачке «Кэмела».

Впрочем, я не успел плюхнуться в дерьмо. Просто не успел. Я еще цеплялся за среднюю часть верблюжьего горба, я еше любил, я еще страдал от агонии собственной любви, когда Лурдес исчезла. Ее украли.

Я догадывался, кто сделал это. Я видел этого человека в Испании. Я даже узнал его имя и вспомнил это имя сейчас.

Его звали Вальдес.

Часть II

Демид: несколько слов о жизни Диего Санчеса

Г лава 1

Вальдесом звали Великого Инквизитора Испании в середине шестнадцатого века. Это была очень большая и важная должность ‑ Великий Инквизитор. Этот человек руководил Святой Инквизицией, а она решала судьбы сотен тысяч людей, которые попадали в ее застенки. Сеть учреждений инквизиции, накрывшая всю страну, боролась с ересью ‑ религиозными учениями, хоть в малой степени отступавшими от предписанных канонов и образа мышления римского католичества. Людей, заподозренных в ереси, допрашивали с применением пыток, и все они, конечно, признавались в своих грехах ‑ попробуй не признайся, если тебя пытают раскаленным железом.

Человек, который похитил Лурдес, называл себя Вальдесом ‑ в честь Великого Инквизитора. Но он не был настоящим Вальдесом. Он родился в двадцатом веке, и звали его Диего Санчес. Ему не нравилось это имя ‑ Диего, как не нравилось все, что окружает его в этом мире. Он избрал себе новое имя ‑ Вальдес. Свое настоящее имя он вспоминал только тогда, когда приходилось иметь дело с официальными властями. Например, в том случае, когда он попал в полицию, арестованный по обвинению в двойном убийстве.

– Диего Санчес, ‑ произнес тогда офицер полиции, ‑ вы обвиняетесь в убийстве Кристины Глориэты Ромеро и Хакима Окама. Признаете ли вы себя виновным?

– Признаю, ‑ хмуро сказал Вальдес.

Глупо было не признаться в этом, если его взяли дома, окровавленным с головы до ног, в компании двух истерзанных трупов, висящих на крючьях, ввинченных в потолок. Вальдес мог бы нанять хорошего дорогого адвоката, попытаться хоть как‑то выкрутиться, но у него не было в этом ни малейшего опыта. Однако ему все же повезло. Молодой парень, которого он нанял в качестве защитника, сумел найти какие‑то зацепки в ходе следствия, блестяще отработал процесс, великолепно выступил на суде, и Вальдесу дали всего десять лет. Десять лет… Совсем немного для двойного убийства.

Вальдес отсидел только шесть лет и вышел из тюрьмы ‑ освободился досрочно за примерное поведение. Но эти годы не показались ему сахаром.

Тюрьма сделала Вальдеса более умным и осторожным. Он понял, что не стоит афишировать свое жизненное кредо, если оно так отличается от общепринятого. Он просто ждал своего часа.

И однажды он дождался его.

Вы спросите меня: «Откуда ты все это знаешь?»

Я знаю многое. Таковы особенности моей профессии ‑ знать многое в этом мире. К сожалению, это знание не доставляет мне радости, потому что, как правило, я добываю информацию о самых отвратительных людях, существующих на планете. Есть и еще один предмет для сожаления ‑ во многих случаях я должен вмешиваться, чтобы не допустить совершения этими людьми зла. Хотите знать, каков идеал моего образа жизни? Валяться на диване и читать книжку. Но это удается мне очень редко, потому что в злосчастной судьбе моей записано, что я должен рыскать по всему миру в поисках определенных людей, собирать о них определенную информацию, а потом совершать по отношению к ним определенные действия.

Вы можете сказать, что я говорю настолько запутанно, что все это кажется бессмыслицей. Не спешите. Я попытаюсь объяснить все по порядку. А вы попытайтесь поверить ‑ хотя поверить во все это совсем непросто.

Меня зовут Демид. Демид Петрович Коробов.

Моя профессия… Впрочем, я и сам затрудняюсь назвать точный род своей профессии. В Испании, например, называют это словом «Consagrado», а в Англии ‑ «Initiated», что можно перевести как «Посвященный». Невозможно толком объяснить, что это такое. Во всяком случае, это связано с явлениями, которые не имеют материального объяснения. Кое‑кто считает, что Посвященные ‑ это убийцы демонов, но с этим я тоже не могу согласиться. Демона вообще нельзя убить, ведь в нашем мире он практически бессмертен. Можно только изгнать его из нашего мира ‑ отправить в то место, откуда он сумел вырваться. Обязанности Посвященных намного шире, чем просто борьба с какими‑то облезлыми демонами…