Демид. Пенталогия

– Дьемид! – Собеседник Демида заговорил по-русски с сильным китайским акцентом. – Ты видель Бьехо? Знаюшего? Гофорил с ним?

– Да.

– Как он? Какой он? – Ван заволновался там, на другом конце провода.

– На тебя похож. Древний и коричневый.

– Демид, что ты хотешь делать? Теперь?

– Тебя хочу навестить.

– Да?! – Сегодня, похоже, пришел черед Вана удивляться. – Is that possible? I mean, you're under police supervision after your getaway from prison... [Это возможно? Я думаю, что ты – под надзором полиции после своего бегства из тюрьмы... (анг.)]

– Я вырвусь: – Дема усмехнулся. – Удирать пора, пока мне не сел на шею кое-кто посерьезнее полиции. Слушай, Ван, как насчет небольшой экспедиции? В какую-нибудь испаноязычную страну? С этнографическими целями?

– Почьему нет? Я думаю, это хорошо возмошно.

– Есть небольшая проблема. С деньгами у меня сейчас туговато...

– Туго... ффато?

– Денег нету у меня, – пояснил Дема доступнее.

– О! Это не есть a problem! I'll cope!1 Я пришлю тьебе вызов!

– Не надо. – Демид качнул головой. – Не надо, Ван. Не надо тебе светиться в этой истории. Я все сделаю сам.

– Ты сможешь?

– Смогу, – сказал Дема. – Жди в гости.

И положил трубку.

День Дьявола

Посвящается Эмилио Гарсия,

лучшему из представителей

касты Consagrados в Испании.

Автор предупреждает, что по просьбе главного действующего лица им были изменены все имена, фамилии и национальность действующих лиц, время действия, а также названия всех упомянутых городов. Нежелательно также считать, что Парк Чудес ‑ небезызвестный Порт‑Авентура. Это совершенно другой Парк, хотя в целом и аналогичный Порт‑Авентуре.

В остальном же описываемые события основаны на действительных фактах, имевших место в реальности.

В одной из реальностей…

Introduction1

Я ‑ полукровка. Знаете, что это такое? Это когда никто не считает тебя своим. В России я был испанцем. «Испанец‑иностранец, антониво‑гондониво!» Так дразнил меня один мальчишка из нашего класса, проходу мне не давал. Сам он, кстати, был татарином, зато чистокровным. И стоило мне вякнуть «сам нерусский», как он со своими приятелями ждал меня после занятий у школы, чтобы в честном бою показать, кто здесь хозяин. Честный бой ‑ пятеро, против одного… Я вечно ходил с расквашенным носом. Но зато и сейчас могу подраться с пятерыми. Хотите попробовать? Рискните…

Я страшно хотел быть русским тогда. Чистым русским. А почему бы и нет? Мама моя ‑ русская. Зато папаша был испанцем ‑ гипотетическим. Его и других таких, как он, увезли из Испании еще детьми, в тридцатых годах. Выдернули из горящей Испании, из‑под носа у наступающих франкистов. Эвакуировали в СССР ‑ оплот мира и прогресса. Спасли.

Тогда их на руках носили ‑ этих маленьких чернявых детишек, родителями которых были погибшие антифашисты. Романтика, черт возьми… Долорес Ибарурри ‑ пламенный лидер пламенной революции. Camaradas! No pasaran! [Товарищи! Они не пройдут!] Из испанских детей собирались вырастить образцовых строителей коммунизма, доказать преимущества советской системы воспитания. Возились с ними недолго, началась Великая Отечественная война. И мало уже кто вспоминал об этих кучерявых голодранцах ‑ самим бы выжить. Разлетелись они по детдомам, по рабочим школам. Какие уж там испанцы? Жили как все. Стали Педры Петьками, Хорхе Жорками, Эухеньо ‑ Женьками. Луисов, за неимением аналогов, окрестили почему‑то Володьками ‑ для порядку.

Папаня мой, Хуан, стал Ванькой. И слава богу. Уж больно имя неприличное для русского уха ‑ Хуан. А фамилия осталась. Из‑за нее, наверное, и все беды мои были. Ну как, скажите, можно жить в России приличному мужику с такой фамилией ‑ Гомес?

Гомес. Гомик. Maricon [Гомик].

Итак, позвольте представиться: Михаил Иванович Гомес. Так звали меня в России.

А здесь, в Испании, я ‑ русский. Хоть и зовут меня уже Мигель, на испанский манер. Gomez здесь ‑ фамилия вполне приличная, распространенная. А если кто скажет, что я ‑ maricon, тут же схлопочет по морде. Пусть я даже загремлю за это в полицию. Здесь, кстати, в ходу такие шутки. Какой‑нибудь водитель грузовика, пьяный козел, может бить себя в баре огромными лапищами в грудную клетку и орать: «Soy pederasto! [Я‑педераст!]» И все будут ржать и хлопать в ладоши. Это же просто шутка! Не жили они в России. У нас это не шутка. У нас люди таких шуток не понимают. Сказал, что ты голубой, ‑ значит, и есть голубой, уже не отмоешься.

А ориентация у меня самая что ни на есть нормальная. Я люблю женщин.Есть, конечно, одна проблема, что там скрывать. Не нравятся мне испанские женщины ‑ уж больно они страшненькие. На взгляд привычных испанцев, наверное, ничего. Но по сравнению с нашими, русскими девчонками… Сами понимаете. Разборчивость меня губит, вот что. Всегда она меня губила. И там, в России, и здесь, в Испании.

В советской России я был испанцем. Я ходил в настоящих джинсах, присланных родственниками из Испании, слушал настоящие пластинки Сантаны и «Gipsy Kings». Мне завидовали ‑ поэтому, наверно, временами и били морду. Я варился в общей каше, но большинство считало, что у меня есть своя личная отдушина, из которой я имею возможность сделать глоток кислорода.

Здесь я ‑ русский. У меня испанские имя и фамилия, но русский акцент и русская манера поведения, которую не выведешь ничем, даже испанским вином.

Я, между прочим, не жлоб. Не «новый русский», которых здесь, в Испании, как собак нерезаных. Просто я свободный человек. Я был свободным в России и приехал сюда, чтобы стать еще более свободным.

Наверное, я был прав. Здесь больше возможностей для того, чтоб быть свободным внешне. Здесь выше уровень жизни. Здесь не думаешь о том, не обвалится ли рубль и не обанкротятся ли разом все банки. Но только главное ‑ это внутренняя свобода. Без внутренней свободы ты всегда будешь рабом. И мои испанские родственнички ‑ пример этому.

Отец мой умер в Испании. Всю жизнь он жил в России, всю жизнь болел, но не умирал. А здесь ‑ сгорел за год. Говорят, что от рака. Наверное, это правда. Только я думаю, что его доконало другое ‑ наши испанские родственники.

Здесь много хороших людей. Большинство ‑ хорошие. Нормальные, во всяком случае. Но есть категория людей, которых назвать нормальными нельзя. Я, по крайней мере, не могу. Хотя они считают себя самыми правильными из всех живущих. И уж конечно, имеющими право указывать всем, как жить правильно. Праведно.

Два моих двоюродных дяди, Энрико и Карлос, относятся к такой категории. Говорят, ихний папаша, Освальдо Эскобар Гомес, тоже был таким ‑ известным католическим проповедником. Но я не застал его в живых ‑ к счастью. Мне хватает и двух моих дядь.

Это такая категория людей. Правильные католики. Наверное, они такие же правильные, как хасиды у евреев и приверженцы шариата у мусульман. Среди православных я таких почти не встречал. То ли выбили их всех в революционные годы, то ли сам разгильдяйский русский дух, несмотря на религиозность, препятствует становиться до конца узколобым. Я пил водку с русскими священниками. Они были славными мужиками. С ними было интересно. Они были добрыми людьми.

Послушать дядю Карлоса ‑ никого злее, зануднее и аскетичнее католического Бога нет на свете. Судя по мнению дяди Карлоса, основное занятие Бога ‑ сидеть себе на облаке и высматривать в бинокль, кто там, на Земле, занимается человеческими грешками. Заносить грешников в черный список. Выписывать командировочные удостоверения в ад. А грехи совершают все. Постоянно. Кроме дяди Карлоса, конечно.

Моего дядю Карлоса даже нельзя описать ‑ это надо видеть. Самое большое страдание в его жизни ‑ то, что он не ушел в монастырь. Вовремя не ушел, а теперь он стар и болен. Он боится не выдержать лишений. И у него есть кошки. На кого он их оставит, если уйдет в монастырь?