Демид. Пенталогия

И он надеялся достигнуть берега. Более того, он был уверен, что пройдет время – и он встанет на теплом и сухом месте, отряхнет свою шерстку, пробарабанит лапами на пне свою песню победы и пойдет спокойно делать свои заячьи дела. В этом и был стержень существования Демида – он был дичью, но он надеялся (знал) что сумеет всех переиграть.

Он не хотел крови. Но не стоило играть с ним.

Дема был очень опасным зайцем. Он был смертельно опасной дичью, которая могла разорвать на куски любого охотника. А охота на него уже началась. Пока не было явных признаков сплошной облавы. Он не мог понять еще, кому он так сильно досадил в этой (или прошлой?) жизни, но рога вдали уже трубили, собаки надрывались от лая в предвкушении бега, и охотники драили ружья, рассказывая друг другу байки о том, сколько зайцев они настреляли в прошлом сезоне...

На такого зайца они еще не охотились.

– Ты счастлив, Степан? – спросил Дема. – Ты достиг внутренней душевной гармонии?

– Внутренней? – Похоже, Степан был озадачен самой постановкой вопроса. – Внутри, мне кажется, у меня все в порядке. Но только думается мне, что внутреннее – не столь важно. В том есть определенная гордыня – тешить свое Эго, холить его, приводить его к идеальному образцу, придуманному чужими людьми. Я же не буддист, я православный. Как я могу быть счастлив, если люди вокруг бедны, несчастливы, суетливы и некультурны? Может быть, в том и состоит счастье для меня – видеть, как прорастает хотя бы маленькое семя нравственности, зароненное в иные души моими руками. А в себя уходить... Нет, это не для меня.

– Ну и как, получается?

– Что?

– Семена заранивать?

– Да не очень пока. – Степан развел руками. – Текучка бытовая заедает. Сам понимаешь, то одно по хозяйству, то другое. И поговорить-то порою не с кем. Дойдешь вечером до кровати, бух – и без сознания. – И каждый раз даешь себе слово: завтра открываю кружок, детям буду рассказывать об истории российской. И каждый раз стыдно перед самим собою...

– А у меня все наоборот, – сказал Демид. – Индивидуалист я и эгоист, что уж тут скрывать. И мечтал бы полностью уйти в себя, и заниматься своим Эго, и развивать его, и превращать в образец, да только не получается ни черта. Внешняя жизнь не дает… Только расслабишься, только вздохнешь спокойно, тут же налетает ураган чужих человеческих страстей, хватает мое бедное, изжеванное и потасканное Эго за шкирку и кидает его в самый водоворот. А там – только успевай поворачиваться. Какая уж там гармония...

Минут пять сидели молча. Каждый думал о своем.

– Ты чего хотел узнать-то? – проснулся первым Степан.

– Как Лека здесь жила? Что делала?

– Что я за ней, шпионил, что ли? У самой нее и спроси.

– Мне сторонний взгляд нужен. Тем более такой, как у тебя. Неравнодушный.

– С чего это ты решил, что неравнодушный?

– А то я не вижу! Сохнешь по девчонке-то. Только напрасно, я тебе скажу. Она нравственность поднимать не будет. Она – крепкий орешек, вещь в себе. Расколоть ее – все зубы обломать.

– А тебе по зубам?

– Сам суди...

– Все равно это – грех, – торопливо сказал Степа. – В грехе вы живете, не расписаны, не венчаны. А как дети пойдут? Так и быть им незаконными? Грех.

– Ты меня, Степа, грехами не кори. – Демид зло усмехнулся. – На мне, голубь ты мой, столько грехов висит, что тебе и за две полных жизни не заработать. Да только, знаешь, рассчитываю я, что все мои грешки спишутся, ибо совершал я их не столько из любви к блудодеянию, а из необходимости. Жить-то всем хочется. А бывало, и другие жизни спасал, хотя, может быть, и не стоило бы кое-кого спасать. У нас с Богом свои счеты. Что-то вроде лицензии на умеренное непотребство. А буде мне нашкодить лишку, угодить на сковородку в Ад – значит, такова моя судьба. У каждого человека свой Ад, и свой Рай, и своя мера грехов. Бог, он, конечно, один для всех, да только кто его видел? Каждый видит его по-своему. И говорить, что ТВОЙ Бог самый лучший, – не в том ли и есть гордыня?

– Это не мой Бог. – Вид у Степана был испуганным, и все же упрямым. – Это НАШ Бог. Христианский Бог. И придумывать мне нечего. Все написано в Евангелии. И жизнь Бога нашего, и смерть его, и воскрешение. И заповеди Его. Соблюдай их – что может быть проще?

– Знаешь, что такое Евангелие? Это книга. А точнее, двадцать книг, из которых четыре были признаны истинными, а остальные ложными. Кем выбраны? Греками, которые в жизни никогда не видели ни Христа, ни его учеников. Ты можешь дать гарантию, что они не ошиблись?

Опять в воздухе повисла тишина. Степан сидел мрачный, нахмуренный. Лучше бы этот Демид оказался бандитом-рэкетиром, чем таким духовным террористом, вооруженным знанием и логикой.

– Циркулярке твоей осталось жить полчаса, дальше обмотка окончательно сгорит, – мрачно, пророчески изрек Демид. – Так что будь разговорчив, Степа, иначе я для тебя пальцем не шевельну. Я люблю людей душевных, откровенных, ласковых.

– В кюсото она пропадает.

– Что?

– Кюсото. Это по-марийски так Священная Роща называется. Твоя Елена, по-моему, там днюет и ночует.

– Роща березовая?

– Ага.

– Так. Понятно. – Демид задумчиво насупился. – А что такое Священная Роща? Там что, и до сих пор какие-то обряды отправляются?

– Сейчас нет. Сейчас мари здесь не осталось. Поселок их затоплению подлежал, когда плотину построили. Он ближе к Волге стоял. Вот их и переселили в плановом порядке. Двадцать лет назад уж. Пошумели немного марийцы, да приутихли. Куда им деваться-то при советской власти? И народ они нынче тихий, дисциплинированный. Не то что при Иване Грозном, когда мари горные да луговые (их тогда черемисами называли) на весь волжский край шороху наводили. Они ведь тогда оказались промеж Казанским ханством и русскими землями. Татарам, правда, ясак-дань платили, но все равно жили своими порядками, языческими. Ни христианства, ни мусульманства не признавали. В Священные Рощи свои собирались, жертвы приносили – баранов резали, да жарили, да ели всем сообществом. Молились богу своему – Куго-Юмо, чтобы даровал им хороший урожай, да хорошую охоту в лесах, да много рыбы в реках. Ленточками деревья украшали. Пели, плясали. Красивые, конечно, обряды были. Да только языческие...

– А мистического ничего такого в этих рощах не было? Духи какие-нибудь лесные? Лешие, водяные.

– Не знаю. – Степан покачал головой. – Не знаю. Про это лучше кого-нибудь из старых марийцев no-расспрашивать. Да только никого из стариков черемисов нынче тут не осталось. Все марийцы, кто живет здесь и поныне, – православные. Да и роща эта, говорят, священной перестала быть. Лет около двадцати назад что-то там случилось с ней такое. Говорят, хозяйка берез оттуда ушла, после того как мари переселились. А ведь кюсото – дело очень деликатное. Там не то что деревья рубить – листочка без разрешения сорвать нельзя. В истории местной случай был курьезный. Во времена царя Василия Ивановича, отца, стало быть, Ивана Грозного, был послан князь-воевода Дмитрий Вельский Казани татарской грозить. Остановилась рать его в крае горных черемисов, да только воевать Казань не спешила. Приказал Вельский срубить себе баньку-мыленку – без пара да без утехи какая же жизнь для боярина? А за вениками березовыми послал ратников в лес. Да только никто из них не вернулся. Вот те пропасть! Снова посылает – и снова пропадают вой его, как в омуте. Три раза посылал, да так и не понял старый боярин, что ратники его веники в Священной Роще ломают! А для черемисов это – преступление страшное! Всех, кто ветки ломал, черемисы и побили. Пока старый брюзга Вельский париться пытался, и татары подоспели – налетели всей оравой. Отбиться, конечно, от них отбились – рать у боярина большая была, да только до Казани в тот раз так и не дошли.

– Вот, значит, как, – задумчиво пробормотал Демид. – Кюсото. Куго-Юмо. Хозяйка берез... Интересно получается.

А больше он ничего не сказал. Потому что принялся за починку циркулярки. И провозились они со Степой до самого вечера.