Страница 35 из 38
Не думая особенно о том, какие могут возникнуть осложнения, я обратилась в Красный Крест Швеции и попросила разрешения сопровождать нашу больную кузину. Шведы были великодушны. Они не хотели разъединять родственников. И нас внесли в список.
Только тогда мы осознали, что расстаемся со своими друзьями — Тери, Ольгой, Божи, Рожи, которые оставались здесь. Это было нелегко, но мы утешались мыслью о том, что скоро все встретимся в Сигете.
Затем начались волнения. Вопросы, споры, слухи. Воображение не знало пределов. Так легко верить слухам, если они сулят что-то хорошее. Мы перестали стирать то немногое из одежды, что имели. Не стоило брать ее с собой, если нам дадут все необходимое, как только мы очутимся в Швеции. Кое-кто из девушек сумел достать новую одежду, они были сравнительно хорошо одеты. Но теперь, когда нам предстояло уехать в Швецию, можно было позволить себе выбросить все, что мы имели.
Когда мы прибыли в Любек, у нас оставалось только то, что было на нас надето. В основном, все ходили в той одежде, которая была на них при освобождении — грубая, рваная и грязная, с желтыми звездами на спинах. Все это сожгли в Красном Кресте во время санитарной обработки. Затем нам выдали нижнее белье, летнее платье и пару обуви. Не было вечерних платьев и ночных рубашек. С отсутствием вечернего платья мы примирились. Оно не было нужно при переезде; несомненно, нам его дадут на границе. Но ночная рубашка или пижама? В чем спать? К великому нашему удивлению работник Красного Креста сказал, что он всегда спит голым. Мы приняли этот довод как еще одну странную особенность новой незнакомой страны.
В Любеке я встретила британского сержанта средних лет. Он обрадовался, что я говорю по-английски, и пригласил меня погулять в парке. Я с благодарностью приняла это предложение, счастливая, что кто-то проявил ко мне интерес. Он расспросил меня о том, что со мною произошло, и рассказал о своей трагедии. Его жена умерла, и в Йоркшире его ожидал ребенок, лишившийся матери. Он сочувствовал мне и сам страдал. Он просил меня выйти за него замуж. Я чуть было не согласилась, сразу не подумав о том, что я его не знаю, что он намного старше меня и что мне ничего не известно о его прошлом. Я так скучала по семейной жизни, так хотелось иметь близкого человека, разделить с кем-то свою жизнь, что была готова на все. Но прежде всего мне хотелось обсудить это с Ливи. Это была счастливая мысль.
Ливи посмотрела на меня своими большими детскими глазами и спросила:
— Ты его любишь?
— Конечно, нет.
— Тогда зачем выходить за него замуж?
— Я хочу иметь свой дом.
— Мы вернемся в Сигет. Там наш дом.
Это решило все. На следующий день мы продолжали свой путь в Швецию.
Утром мы с Ливи вернулись в купе, в котором были прошлой ночью. Там же оказались и другие девушки, более или менее отдохнувшие. Я села у окна и наблюдала открывающийся передо мной пейзаж. Повсюду руины, — свидетельства того, что и здесь бушевала война. Мне пришло в голову, что и другие страдали, но я не испытывала жалости к людям, которые жили раньше в этих разрушенных домах. Я видела части уцелевших домов: спальня, в которой еще стояла кровать, перевернутый туалетный столик, разбитое зеркало; кухня с кастрюлей на плите; остаток гостиной, где кто-то когда-то читал газету и слушал радио. Может быть, эсэсовец? Мне хотелось думать, что это так. Я подозвала остальных, и мы начали фантазировать о людях, которые жили в этих домах.
Чем больше мы разговаривали, тем яснее становилось, что у нас много общего. Я опасалась, что по прибытии нас могут разлучить, и другие тоже беспокоились. Поэтому мы поклялись, что всегда будем держаться вместе, помогать друг другу. Мы будем друг другу родителями, сестрами, друзьями. Мы всемером будем жить вместе, конечно, Сюзи присоединится к нам. Когда я ей об этом сказала, она улыбнулась и кивнула в знак согласия. У нее не хватало сил, чтобы принимать участие в наших мечтах.
Время бежало, мы все еще планировали свое будущее, когда поезд прибыл в Травемюнде. Там мы пересели на паром, который должен был перевезти нас в Швецию — белый голубь на пути в рай. Я сидела на палубе, смотрела на море и не хотела уходить. Но это не разрешалось.
Надо было спуститься вниз и отдыхать. Нам дали позавтракать и предоставили кровати, застланные бумажными простынями. Улегшись в такую шуршащую постель, я испытала странное ощущение: как будто я — дорогая шоколадка. Будет ли жизнь и дальше такой же? Будут ли со мной и в дальнейшем обращаться, как с дорогой вещью, завернутой в целлофан?
Швеция
Мы высадились в Швеции.
Где это было — в Истаде или в Мальмё? Должно быть в Мальмё. Я помню только, что когда мы высадились, нас встретили женщины в униформах — после я узнала, что это были представительницы WAAC, которые предложили нам горячий шоколад. С тех пор горячий шоколад для меня навсегда связан с Швецией. Все были доброжелательны, заботливы и внимательны к нашим физическим потребностям. Но нам хотелось еще любви и нежности. Конечно, и эти запросы будут удовлетворены в скором будущем.
Больных отправили в санаторий, а нас, здоровых, разместили в школе, где мы должны были пробыть шесть недель в карантине.
У каждой из нас была кровать и туалетный столик. Мы расположились в больших, светлых классных комнатах.
Первые несколько дней мы только ели и спали. Мы ели, ели, а в промежутках говорили о еде. Большинство из нас таскали еду из столовой и прятали, на случай если опять проголодаемся. Вскоре от наших кроватей запахло испорченной пищей, и нам запретили выносить еду из столовой. Но этот запрет нарушался. Тогда нам выдали карманные деньги и взяли с нас обещание, что если нам понадобится еда, мы будем покупать ее в киоске. Большую часть этих денег мы тратили на покупку белого хлеба. Прошло много времени, прежде чем мы убедились, что еды вполне достаточно, и перестали прятать куски под подушками. Но некоторые так никогда и не избавились от этой привычки.
Мы находились в изоляции, пока выяснялось, не заражены ли мы чем-нибудь. Любопытные жители Мальмё толпились у школьной ограды и глазели на нас, как будто мы прибыли с Марса. Их лица выражали сострадание и недоверие. Мы были благодарны за каждое адресованное нам слово, за любое выражение внимания. Нам не разрешалось подходить к ограде из опасения, что бактерии могут распространиться за ее пределы, но любопытные горожане приходили ежедневно. В конце концов мы перестали считаться с запретом. Здесь собирались люди, которые думали о нас. Завязалась дружба. Они передавали нам адреса и брали с нас обещание, что мы навестим их, как только кончится карантин.
Через несколько недель мы настолько окрепли, что заявили протест против того, что нас не выпускают за ограду. Мы вновь чувствовали себя узниками. Администрация старалась нас успокоить, что карантин для нашей же пользы и что нас ограждают от слишком любопытных людей. Нам было трудно примириться с этим. Мы так долго находились в изоляции и жаждали свободы. Мои товарищи обнаружили, что можно легко пролезть под оградой, и начали выходить на прогулки в город и посещать друзей.
Две сестры, шведки Ингрид и Барбо, стали приходить к ограде, чтобы поговорить с Ливи и со мною на общем для нас немецком языке. Они были одного с нами возраста, и мы скоро подружились. Нам хотелось узнать подробнее об их семье. Однажды Ингрид спросила, не хочу ли я навестить их, как только это будет дозволено. Я сказала, что хочу сейчас же, и не дав ей опомниться, пролезла под забором.
Очутившись на улице, я огляделась. Сделала несколько неуверенных шагов, обернулась и увидела, что я одна. Оглянулась еще несколько раз. Трудно было поверить, что меня не сопровождает эсэсовец с ружьем, что не последует окрик и никто не прикажет мне остановиться. В этот момент я наконец поняла, что свободна и Что это означает. Меня больше не охраняют солдаты и не унижают. Больше никогда никто не будет распоряжаться моей жизнью. Меня больше не будут преследовать за то, что я еврейка. Это никогда не повторится. Весь мир получил урок. И он будет усвоен.