Бунтарь (ЛП)

— Могу поклясться, что мы — в пределах. — горько буркнул Адам, провожая взглядом ссутулившуюся фигуру в седле, — Он — честный человек, отец.

— Хотел бы я разделять твою убеждённость. Не думаю, что он замышлял обокрасть нас и дать дёру, однако без него, Адам, я чувствую себя гораздо счастливее. Кроме того, он ведь твой друг, так что сам посуди: добрую ли услугу мы оказывали ему, удерживая вдали от дома?

— Недобрую. — тяжело вздохнул Адам.

Он и сам полагал, что Натаниэлю лучше примириться с семьёй.

— С этими поповскими детишками всегда одна и та же история. — нравоучительно, хотя и с некоторым сожалением, констатировал полковник, — Выйдя из-под надзора святош-родителей, они как с цепи срываются, и грешат напропалую. Оно и понятно: это всё равно, что привести пятилетнего карапуза в кондитерскую лавку и строго-настрого запретить к чему-либо прикасаться. Он будет терпеть, бесспорно, но отвернитесь, и мальчонка мигом объестся сладостями. — Фальконер неспешно раскурил сигару, — Да и с кровью у них нечисто. Кожа-то темновата для белого. Многое объясняет, если правда. Таким трудно держаться одной линии, твёрдости недостаёт. Из каких они Старбаков? Не из нантакетских квакеров?

— По-моему, да.

Адам, хоть и считал, что отъезд к семье — лучший выход для Натаниэля, испытывал странную пустоту в груди.

— Родитель Ната переметнулся от квакеров к кальвинистам, а Нат в кого решил перекраситься? В южанина? — засмеялся полковник, — Он слишком ветреный, Адам. Ветреный и легковерный. Его ведь даже та театральная дворняжка в два счёта обжулила. А солдату нельзя быть ветреным. Доблесть солдата — постоянство.

Фальконер-старший подобрал поводья:

— Солнце встаёт. Пора.

Они повернули коней и поскакали назад, на юг, туда, где армия Конфедерации готовилась к великой битве у ничтожного ручья Булл-ран у жалкого городишки Манассас, лежащего в сорока километрах от Вашингтона, столицы одного суверенного государства, на территории Виргинии — другого суверенного государства, ещё недавно бывших единым суверенным государством, разделённых по милости Господа и сведённых в драке по милости дьявола.

Старбак домчал по пологому уклону до леса и свернул под сень деревьев. Резко дёрнув удила, так что Покахонтас заржала от боли, он буркнул зло: «Заткнись ты, а?» и сполз с седла. Какие-то птицы перекликались на разные голоса. Какие? А чёрт их знает. Старбак с некоторой долей уверенности опознал бы по виду голубую сойку, кардинала, синицу и чайку. Ещё орла. По крайней мере, он думал, что легко узнает орла, когда назвал орлом парящую над Фальконер-Куртхаусом хищную тварь и был поднят на смех ротой «К», в которой последний остолоп знал, что идиотский комок перьев в небе зовётся ястребом. Любой остолоп, но не второй лейтенант Старбак. И здесь он опозорился.

Намотав поводья на низко растущий сук, Натаниэль уселся на выступающий из земли корень и достал помятое отцово письмо. Восходящее солнце золотило верхушки деревьев. Стрекотал сверчок. Что мог написать отец, и в каких выражениях, Натаниэль приблизительно представлял, а потому удостоверяться в собственной правоте не спешил. С другой стороны, уж лучше так, письмом, чем лично, лицом к лицу, в затхлом, заставленном книжными шкафами бостонском кабинете, стену которого преподобный увешивал палками, как другие — удочками и саблями. «И испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас» — любимейшая цитата отца, каждую букву её он палкой вбивал в спину сына за малейшую провинность. «И испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас» Лейтмотив всего детства Натаниэля.

Старбак скривился и развернул письмо:

«Преподобный Элиаль Старбак полковнику Вашингтону Фальконеру.

Мой дорогой сэр!

Я получил Ваше письмо от 14-го числа и хотел бы выразить Вам от своего имени, а также от лица моей дражайшей половины искреннюю признательность за проявленное Вами христианское человеколюбие. Не стану скрывать своего глубочайшего разочарования в сыне. Господь в превеликой мудрости щедро одарил Натаниэля умом и иными способностями; мы, со своей стороны, старались воспитывать его в соответствии с Писанием, надеясь, что мальчик со временем станет нести свет Слова Христова. Увы, сын разбил нам сердца, свернув на кривую дорожку порока. Я — разумный человек и понимаю, насколько безрассудна порой юность, но в самом дурном сне мне не могло бы привидеться, что Натаниэль, которого я готовлю себе в преемники, бросит колледж ради блудной девки и скатится до кражи!

Тем не менее, Господь учит нас прощению и если Натаниэль, как Вы пишете, искренне раскаивается, наш христианский долг проявить милосердие и даровать ему прощение. Очевидно, что в служители Господа ему дорога заказана. Ограбленному им господину по фамилии Трабелл я возместил убытки, а от Натаниэля потребую возместить мне убытки честным трудом и солёным потом. Кузен моей возлюбленной супруги имеет адвокатскую практику в Салеме и согласен взять Натаниэля к себе помощником.

Мой старший сын Джеймс, добрый христианин, состоит при действующей армии. По милости Господа, он организует доставку моего письма Вам в эти смутные и печальные для всякого патриота времена. Сколь бы ни различались наши с Вами взгляды на события, повлекшие за собой данную братоубийственную войну, полагаю, что Вы, будучи человеком, искренне любящим Отечество, так же истово, как я, возносите к Господу нашему Иисусу Христу мольбы о её скорейшем прекращении. Он воздаст Вам сторицей за великодушие и участие в судьбе моего грешного отпрыска. Мне же остаётся лишь надеяться на то, что раскаяние Натаниэля искренне.

С уважением.

Преподобный Элиаль Старбак. Бостон, Массачусетс, четверг, 20 июня 1891 года.

Постскриптум. Мой старший сын Джеймс Старбак, капитан армии США, приложит к письму пропуск, с которым Натаниэль сможет без помех пройти на нашу сторону.»

Натаниэль просмотрел вложенный в отцово письмо листок. Он гласил:

«Предъявитель сего имеет право беспрепятственного прохода через боевые порядки армии Соединённых Штатов Америки.

Подписано и заверено капитаном Джеймсом-Элиалем-МакФейлом Старбаком, су-адъютантом бригадного генерала Ирвина Макдауэлла.»

Натаниэль грустно улыбнулся, разглядывая пышный росчерк подписи брата. Значит, Джеймс устроился при штабе. Самое место для него. Старший из отпрысков преподобного всегда был целеустремлённым и честолюбивым. Блестящий адвокат, ревностный христианин, гордость отца. А Натаниэль? Бунтарь, пинком вышвырнутый из армии бунтарей; дурак, теряющий голову при виде первой встречной юбки. Бестолочь.

Что теперь? Солдатом ему не быть, пастором тоже. Учиться юриспруденции у нудного дядюшки Гаррисона МакФейла, сделавшего свои высокие моральные качества фетишом для себя и жупелом для окружающих? И испытать наказание за грех.

Постреливали, но где-то далеко. Натаниэль отвязал Покахонтас и вернулся на идущую к северу грунтовку, обмахивая лицо шляпой. Копыта лошадки глубоко увязали во влажной почве дороги, спускавшейся к подножию холма. Просёлок перечёркивали длинные зазубренные тени деревьев. Справа виднелась ферма с большим стогом сена поодаль. Хутор выглядел покинутым. Треск далёких выстрелов, похожий на звук, с каким горит сухой куст, навеивал грустные воспоминания о том, как счастлив был Натаниэль последние недели. Счастлив, играя в солдатики. Жалость к себе нахлынула, хоть плачь. Никем не любим, зато кругом должен. Должен Фальконеру, должен отцу, должен Салли. Слишком много долгов.

Дорога пересекла неоконченную железнодорожную насыпь. За ней лежали броды Седли, которые Старбак преодолел на спине Покахонтас. На другом берегу Булл-Рана, усыпанном крупной галькой, он напоил лошадь. Лучи солнца били в глаза, слепя. Как огонь Иезекииля, сплавляющий в горне металлы.

За ручьём дорогу обступили деревья. Покахонтас брела шагом, и Старбак её не торопил. Куда спешить? В Салем он всегда успеет. А, может, поступить, как тот австриец, что приходил к Фальконеру? Раз не принимает армия Конфедерации, податься к северянам? Завербоваться рядовым, а там, глядишь, и с Итеном Ридли судьба сведёт в бою? Представив, как пришпиливает хлыща штыком к земле, Старбак зажмурился и обратил внимание, что треск стал громче. Мало того, вблизи было ясно, что это никакая не стрельба.