Бунтарь (ЛП)

— Что за «тянигусь» такой? — поинтересовался Старбак.

Адам вытаращил на него глаза:

— У вас в Бостоне нет «тянигуся»?

— Нет, но взамен у нас есть такая штука, как цивилизация. Это всяческие библиотеки, церкви, школы…

Адам сунул другу кулак в бок и отскочил на безопасное расстояние:

— Тебе «тянигусь» понравится. Подвешивается гусь, а шея ему густо мажется маслом. Кто ухитрится свернуть ему башку, забирает гуся себе.

— Гусь, что, живой? — ужаснулся Старбак.

— Ну да. Согласись, нелепо свёртывать голову мёртвому гусю. Конечно, живой.

Но перед тем, как отдать должное всем развлечениям по очереди, друзья направились в беседку, где расположились фотографы, оплаченные и специально приглашённые из Ричмонда Вашингтоном Фальконером, желавшим, чтобы каждый из легионеров увековечил свой образ. Фотографические портреты, отпечатанные в узорчатых рамочках, должны были напоминать им в глубокой старости о героическом прошлом. Вашингтон Фальконер подал подчинённым пример, сев в высокое кресло первым. Адам стал вторым.

Процесс был долгим. Голову Адама фотограф втиснул в железную рамку наверху спинки кресла. От тех, кто будет потом рассматривать картинку, раму скрыли волосами и кепи Адама. Требовалась она для того, чтобы голова пребывала в неподвижности, пока в деревянном корпусе аппарата происходит таинственное действо фотографирования. В левую руку Адам получил револьвер, в правую — обнажённую саблю.

— К чему такая воинственность? — спросил Адам у отца.

— Так модно, сын. Потом гордиться будешь этой картинкой.

За креслом были развёрнуты знамёна Легиона. Адам сидел, будто аршин проглотив. Обливающийся потом помощник фотографа принёс из технического фургончика влажную стеклянную пластинку. Её вставили в аппарат, Адаму приказали не дышать, а фотограф снял крышку.

Затаил дыхание не только Адам, а все присутствующие. Муха с жужжаньем вилась вокруг лица Адама, помощник отогнал её полотенцем.

— Можете выдыхать. — разрешил юноше фотограф, — Но медленно. И постарайтесь не шевелить саблей.

Казалось, целая вечность прошла до той секунды, когда стеклянная пластинка в ящике была вновь закрыта от губительного света, и помощник понёс её в фургон для проявки.

Следующим в кресло усадили Старбака. Металл рамки больно пробороздил скальп, кисти оттянули пистолет с саблей. Юноша покорно набрал в лёгкие воздуха, пока новую пластинку устанавливали в аппарат.

Адам, как настоящий друг, немедленно начал строить из-за спины фотографа рожицы, гримасничать и надувать щёки. К его живейшему удовольствию, Натаниэля хватило ненадолго. Он расхохотался, и фотограф яростно зашипел, закрывая пластину:

— Учтите, молодой человек, если выдержки было недостаточно, на фотографии вы выйдете, как привидение!

Старбака его предупреждение нисколько не огорчило. Стоя в толпе, он с удовольствием жевал краюху хлеба с ломтем жареной свинины, а Адам помчался готовиться к скачкам через препятствия. Победитель (а им заранее все считали Итена Ридли) получал денежный приз в пятьдесят долларов. Сержант Томас Труслоу тоже был здесь, ради скачек оторвавшись от игры в покер с приятелями.

— Я поставил деньги на того сорванца. — сообщил он Натаниэлю, — Билли Аркрайт, на чёрной кобыле.

Он указал на щуплого мальчишку лет двенадцати, чья тощая лошадка тяжело трусила позади всех. В нескольких метрах впереди Аркрайта плотная масса коней и людей взбивала пыль, многоного переваливая через ряд изгородей. От них далеко оторвался Итен Ридли на гнедой, заходя уже на второй круг.

— Деньги на ветер. — сделал вывод Старбак, — Кобыла Аркрайта до второго круга-то хоть доживёт?

— Всё, что ты знаешь о лошадях, парень, я могу написать в пыли, один раз попИсав. — фыркнул Труслоу, — Сам-то на кого бы поставил?

— На Ридли.

— Хороший наездник, но Билли его уделает. — коротыш вперил в Старбака испытующий взор, — Слышал, что ты пытал Ридли о Салли?

— Кто вам сказал?

— Да весь чёртов Легион об этом гудит, сам Ридли и растрезвонил. Думаешь, он знает, где Салли?

— По его словам, нет.

— Ну, на нет и суда нет. — угрюмо подытожил Труслоу, — Что мог, я для дрянной девчонки сделал: дал ей кров, мужа и землю, чтобы добывать хлеб насущный честно. Не моя вина, что она выбрала иное. Однажды приползёт обратно, подыхая от сифилиса, да поздно будет.

— Мне жаль. — не зная, что сказать, выдавил из себя Старбак.

— Наплюй. Девчонку не жаль. Жаль, что у неё осталось кольцо моей Эмили. Без кольца там, за гробом, мне Эмили не найти.

— И без кольца встретитесь.

— Нет, парень, не встречусь. Я знаю, что говорю. — упрямо помотал головой Труслоу и кивнул влево, — Туда лучше глянь.

Билли Аркрайт опередил Ридли на три корпуса и, как тот ни нахлёстывал взмыленную кобылу, разрыв постепенно увеличивался.

Труслоу ухмыльнулся:

— Ридли может насмерть забить свою конягу, только ничего уже из неё не выжмет. Выдохлась. Давай, Билли! Жми!

Уверенный, что не просадил деньги зря, Труслоу растворился в толпе, не дожидаясь конца гонки. Аркрайт финишировал, оторвавшись от Ридли на целых пять корпусов. Фальконер торжественно вручил мальчишке пятьдесят долларов, однако тот, как оказалось, мечтал об иной награде:

— Вы видели, как я управляюсь с лошадью, полковник. Стреляю я так же. Возьмите меня в Легион!

Фальконер смутился:

— Не могу, Билли. Да ты не спеши, на твой век войн ещё хватит. Извини, не могу.

От места проведения скачек народ перетёк к «тянигусю». Гусей было четыре. С густо намасленными шеями они висели на высокой перекладине. Охотники, в основном, молодёжь, подпрыгивали, ловя извивающиеся, как змеи, головы на гибких шеях. Кто-то промахивался, у кого-то рука соскальзывала, а кому-то доставался чувствительный, порой до крови, удар клюва. Тем не менее, все четыре птицы, одна за другой, распрощались с белым светом, и счастливые победители с раскровянёнными до локтей руками понесли тушки домой.

К вечеру начались танцы. Когда стемнело, над «Семью вёснами» затрещали фейерверки. Шумело в небе, шумело и у выпившего вина Старбака в голове. После того, как среди звёзд потухли последние петарды, танцы возобновились. Старбак не танцевал. Он привалился к раскидистому то ли вязу, то ли дубу и смотрел на кружащиеся под бумажными фонарями пары: женщин в белых платьях с красно-синими лентами, кавалеров в серых мундирах.

— Ты не танцуешь. — раздался сзади тихий голосок.

Старбак повернулся и увидел Анну Фальконер.

— Нет, — подтвердил.

— А если я приглашу? — она протянула ему ладошку.

За спиной Анны сияли окна «Семи вёсен». Сияли таинственно и волшебно.

— Я провожала маму к постели. — объяснила Анна, — Опоздала к началу.

— Спасибо за приглашение. Увы, принуждён отказаться.

— Фу, как невежливо! — надула губы Анна.

Натаниэль виновато повёл плечом:

— Дело не в невежливости. Я не умею танцевать.

— Совсем-совсем? В Бостоне, что, люди не танцуют?

— Люди, может, и танцуют. Но не моё семейство.

Анна кивнула с пониманием:

— Да, мне трудно представить твоего родителя, отплясывающего котильон. Адам говорил, он безумно благочестив.

— То-то, что безумно.

— Бедный Нат. — пожалела его девушка.

Она следила за Итеном Ридли, кружащимся в паре с высокой хохотушкой, и на лице Анны отражалась досада, — Мама была зла с тобой.

— Уверен, у неё это вышло случайно.

— Да ну? — с иронией осведомилась девушка и покосилась на Старбака, — Она считает, что Адам из-за тебя рвётся на войну.

— Из-за меня?

— Ага. Она хочет оставить его здесь. Здесь его не убьют. А он ведь не может остаться. Как он будет сидеть в «Семи вёснах», зная, что другие дерутся с северянами?

— Адам не из таких. Адам не будет.

— Вот-вот. Мама не хочет этого понимать, — Анна повернулась к Старбаку. Глаза её блестели в свете фонарей, и косина была заметнее, — Так ты никогда не танцевал? Правда?