Страница 50 из 133
– О мертвых или хорошо, или ничего, – провозгласил Северин, появляясь на пороге лабиринта с блокнотом Троепольской в руках. – У вас тут прекрасная акустика, просто не знаю, как вы творите. Спорить готов, что ничего подобного вы ей при жизни не говорили, – сказал он, относясь уже непосредственно к Петровой.
– Не говорила, – вздохнула та, – и правильно делала. Между нами, как вы говорите, не для протокола, Ольга писала-то неважно. Она фактуру собирала блестяще, мозги у нее были повернуты на проблему хорошо, а вот материал слепить у нее не очень получалось. Вечно мы с Чижом переписывали что-то, доделывали.
– И все-таки, вы ей завидовали, а? – догадываясь, поинтересовался Северин.
– Завидовала, – неожиданно легко согласилась Петрова. – Я старая черепаха Тортилла и очень хорошо понимала, что она-то еще научится писать, а я уже не научусь... Вот так, как она...
– Неужели это так сложно? – совершенно искренне удивился я.
– Представьте себе! А еще представьте себе, что среди журналистов это очень мало кто умеет.
– А мне всегда казалось, что в этом самая соль вашей работы, – заметил иронически Северин, – вскрывать недостатки, обнажать пороки...
– Казалось правильно. И сейчас, между прочим, с нас, наконец, стали ее, кажется, спрашивать – оттуда, сверху. – Она довольно неопределенно ткнула пальцем в потолок. – Раньше... Раньше тоже спрашивали. Но если не выполняли, никто не сердился слишком сильно. Я двадцать лет работаю в газете, можете мне поверить. Ведь как делается критический материал? Пойдите в суд, в прокуратуру, в милицию, в народный контроль, в торговую инспекцию, вообще в любой проверяющий, контролирующий, карающий орган. Материала – вагон, бери на любой вкус и пиши судебный очерк, моральную статью, поднимай проблему. Надо лишь уметь сделать правильные выводы, ну и можно еще врезать кому-нибудь, кому недоврезали, на ваш вкус, до вас. Нет, такая публицистика тоже должна существовать, даже обязана. Но только такая?..
Мне показалось, что Петрова что-то уж очень сильно вошла в раж, а главное, отвлеклась от темы.
– Понятно, – сказал я, стараясь интонационно подвести итог ее выступлению. – Значит, Ольга была журналистом того типа, который сам, так сказать, ищет недостатки и сам их вскрывает. Какой проблемой она занималась последнее время?
У Пырсиковой снова сделалось растерянное лицо, а Петрова, на глазах остывая, вяло пожала плечами.
– Кажется, что-то с книгами. Точно не знаю. Может быть, Чиж?
– Букинистическая торговля, – объявил Северин, поднимая для всеобщего обозрения Ольгин блокнот. – Тут есть весьма интересные наблюдения. Нет только одного, по крайней мере, я пока не нашел: какими именно магазинами она интересовалась?
Женщины молчали.
– Так, – сказал Стас. – Жаль. Тогда такой вопрос: имя Щура вам что-нибудь говорит? У Ольги оно записано в календаре как раз позавчерашним числом. А? Нет? Снова жаль. Еще вопрос. В тот пень, когда вы ждали Ольгу, в день ее рождения... Кстати, сколько ей исполнялось?
– Двадцать пять, – сдавленным голосом пролепетала Пырсикова.
– Двадцать пять, – повторил Северин. – Круглая дата. Так вот, в тот день кто-нибудь звонил?
– Не то слово! – всплеснула руками Пырсикова. – Обзвонились! Наверное, все хотели поздравить.
– А что-нибудь ей передавали?
– Не-ет. Вот только одна старушка с таким дребезжащим голосом... Постойте, я же записала, у нее имя совсем простое... – Пырсикова бросилась искать на своем столе и нашла. – Вот! Анна Николаевна. Просила передать, что звонила и поздравляла. И еще мужчина какой-то звонил ближе к вечеру. Я его запомнила, потому что он перезванивал раза четыре.
– Не назывался, конечно?
– Нет, но мы с ним даже немного беседовали. Он явно был в курсе, что у Ольги день рождения, голос у него мне показался каким-то испуганным или встревоженным, что ли...
– Пырсикова, не фантазируй, – опять оборвала ее Петрова. – Небось это был тот самый, с которым она собиралась в ресторан.
Мы с Севериным многозначительно переглянулись, а Петрова, уловив, видно, наше переглядывание, сказала оправдываясь:
– Так ведь вас в основном предыдущие дни интересовали... Мы ее спрашивали, куда она вечером в день рождения денется – все-таки дата, а у нее-то коммуналка, скандалы с соседями постоянные. Лора, вон, даже к себе ее звала. Но Ольга сказала, что идет в ресторан, как она выразилась, в очень узком кругу. Я так поняла, что просто вдвоем с мужчиной.
– Вы хоть что-нибудь о нем знаете?
– Ни малейшего представления! Хотя... Как раз в тот день... В субботу... Она пришла в новом платье и с новой сумкой. Ну, мы, конечно, на нее накинулись, стали подкалывать: дескать, не иначе, как богатый любовник завелся. А она только смеялась и говорила: секрет, потом расскажу.
– И даже намека никакого – кто, что?
– Она, если честно, не очень любила про своих мужиков распространяться. Хотя наше бабье и пыталось из нее что-нибудь вытянуть.
– Слу-ушай, – вдруг округлила глаза Пырсикова. – Как же мы забыли? А в ее “дневнике” не могло быть про это?
– Могло, – задумчиво согласилась Петрова.
– Что за дневник? – спросили мы с Севериным почти хором. Дневник – это была бы просто редкостная удача!
– Это не совсем то, что вы подумали, – охладила нас Петрова. – Ольга, видите ли, постоянно писала, как она нам сообщила, “юмористическое повествование”. Она там изображала всех знакомых и сотрудников редакции, авторов и так далее. Нормальная графомания, конечно...
– Тата! – вскричала Пырсикова укоризненно.
– ...но есть забавные места, точные наблюдения. Она нам кое-что зачитывала. Смешно. Правда, по принципу Сквозиик-Дмухановского – до тех пор, пока не про тебя... Называлось все это “Дневник женщины”.
– А где эта повесть, у нее дома? – нетерпеливо спросил Северин.
– Нет, у Ольги не было машинки, и она перепечатывала здесь, вечерами. Кажется, рукопись лежала обычно в несгораемом шкафчике рядом с ее столом.
Мы всей гурьбой двинулись к лабиринту, когда неожиданно дверь в отдел резко отворилась и в комнату влетел низенький мужчина весь в белом. Белыми были куртка, джинсы, кожаные спортивные тапочки, даже кепка. В первый момент он показался мне толстым, но потом я разобрал, что это не так: мужчина был пухл. Из глубины заплывшего лица смотрели цепкие темные глазки. Эти глазки мгновенно обшарили комнату и зацепились за нас с Севериным. Какие-то доли секунды мне казалось, что он так ничего не скажет, повернется и уйдет. Но он перевел взгляд на Петрову:
– Она?
Та коротко кивнула.
Он скорбно поджал губы, покачал головой и снова мазнул глазами по мне и Северину.
– Ну я попозже зайду, ладно?
И тихонько прикрыл дверь. – Кто это? – спросил я.
– Виктор Горовец, художник. Оформляет иногда материалы, но чаще не у нас, а в журналах.
– Он что, в курсе?
– Да, мы звонили ему вчера, когда разыскивали Ольгу. Это он уговорил нас обратиться в милицию.
– А почему именно ему?
Пырсикова вся зарделась, а ее подруга отвела глаза в сторону.
– У них с Ольгой что-то было, – произнесла Петрова очень нехотя. – Роман не роман, но во всяком случае полгода назад они общались. А уж мы вчера все варианты перебирали…
– А почему вы нам про этого Горовца сразу не сказали? – сурово спросил Северин.
Пырсикова заалела еще больше, а Петрова вывалила разом:
– Потому что он специально просил этого не делать. Кому охота, чтоб его потом неизвестно из-за чего по милициям таскали?
– И сколько еще народу взяло с вас обет молчания? – едко поинтересовался Северин, но Петрова не удостоила его ответом.
Мы миновали лабиринт и остановились над шкафчиком.
– Заперто, – констатировал я, присев на корточки и подергав дверцу. – Ключ имеется?
– Вот здесь, в верхнем ящике стола.
Ключ лежал на месте. Я вставил его в скважину, и он с некоторым скрипом повернулся. Шкафчик был пуст, безнадежно пуст.
– Да-а, – протянул над моей головой Северин. – Крысы, похоже, все-таки нашли сюда дорогу.