Возмездие

—        Зато вырастил бы тебе детей.

—        Да от такого мужика я бы через месяц удавилась и выросших детей уже не увидела бы. А я еще хочу на них посмотреть.

—        Ладно, он тупой пошляк, согласна. А кто умный и деликатный? Где они, ау?

—        Да уж, пустые разговоры, Наташа!

—        Девушки, вы позволите угостить вас бокалом вина? Вы, пожалуйста, не отказывайтесь. У меня сегодня, видите ли, день ангела. — За их столик сел пожилой господин приятной наружности. — Очень хочется получить подарок. Может, это мой ангел и послал мне общество столь прекрасных молодых дам? Так я могу угостить вас?

—        Спас-с-и-бо, — поощрительно откликнулась Наталья.

—        Спасибо, но мы, к сожалению, уходим, — перебила ее Марина.

—        Вот как? Очень, очень жаль! — Мужчина не сводил с Олениной глаз. — Может быть, мне удастся вас уговорить? Мы можем переместиться в другое место, более изысканное и соответствующее вашей редкостной красоте.

—        Нет, нет, спасибо! Наташа, мне домой пора, меня ребята ждут. Ты, если хочешь...

Марина поднялась, торопливо направилась к выходу. Наталья едва поспевала за подругой.

—        Мне очень жаль, что я вас напугал! — воскликнул вслед мужчина.

Они завернули за угол.

—        Давай еще по сигаретке выкурим? — Наташа достала пачку, щелкнула зажигалкой. — Ну и чего ты вскинулась, побежала, как Наташа Ростова? Этот-то чем тебе не угодил? Воспитанный, хорошо одет, никаких пошлостей не говорил.

—        Так и осталась бы с ним. Ты не торопишься, а меня дети ждут. Правда, Натусь, вернись, а? Он еще там. А то мне стыдно, что я лишила тебя развлечения.

—        Нужна я ему.

—        Он обращался к нам обеим.

—        Но смотрел только на тебя. Дура ты, Маринка!

Что ты шарахаешься от всех? Что ты хранишь и для кого?

—        Наташ, позавчера был год, как Сережи не стало...

Марина затянулась.

—        Мариша, но ты-то жива! — ласково проговорила приятельница. — Что же ты себя словно замуровала? Зачем? Ради детей? Думаешь, они тебе спасибо скажут? Вырастут, женятся, уйдут в свои заботы. А ты с кем останешься? И кому вообще нужны жертвы?

—        Да я не жертвую, Наташка. И дети совсем не помеха. Митька, наоборот, очень хочет, чтобы я... папу им нашла. Я просто не могу ни с кем... Мне после Сережи никто не нужен, понимаешь? Все не то, не так и поэтому не-за-чем, — по слогам закончила Марина.

—        Ты себя настраиваешь.

—        О господи!

—        Ну я не так выразилась, извини. Но, Маринка, это же очень редко так бывает, что с первого взгляда, с первой встречи.

—        Именно так и бывает. У нас с Сережей так и было. С первого взгляда и словно ток по жилам. И потом еще две недели одна мысль: когда можно прикоснуться, дотронуться... А потом понеслось...

—        Но ведь и по-другому бывает. Это у тебя было так. А я своего Глебова три года в упор не видела. Ходит кто-то по соседству. И еще год он за мной ухаживал. Но приручил. Я теперь без него никуда.

—        А кто с мужчиной только что заигрывал? — рассмеялась Марина.

—        Ну, это как физзарядка. Не может же кошка не ловить мышей.

—        Ладно, Наташка, спасибо за слова и за то, что выручила! Я побегу! Пока!

—        Беги, беги! Только не убегай слишком далеко в поисках своего «я», — пошутила вслед Наташа.

Глава одиннадцатая. РОБИН ГУД

Утром следующего дня в кабинете Турецкого ровно в назначенное время возник невысокий, коренастый мужчина с простоватым лицом, глубоко посаженными умными глазами, в дорогом, шоколадного цвета костюме, пустой правый рукав которого был засунут в карман.

—        Здравствуйте, Михаил Владимирович. Прошу садиться.

—        Сесть, как говориться, всегда успеем, — усмехнулся Зыков.

—        Тогда присаживайтесь.

Зыков опустился на стул напротив. Турецкий установил на столе диктофон, проговорил обязательный текст об ответственности за дачу ложных показаний, упомянув соответствующие статьи УПК.

—        Ну-с, начнем. Назовите, пожалуйста, свою фамилию, имя и отчество.

—        Зыков Михаил Владимирович.

—        Ранее Буренков?

—        Да, ранее Буренков.

—        Когда вы изменили фамилию?

—        Пять лет тому назад. После женитьбы. Взял фамилию жены.

—        И вы до сих пор женаты? На той же женщине?

—        Да. Если вы подразумеваете, что я вступил в фиктивный брак, то ошибаетесь. У нас двое детей.

—        Замечательно. Скажите, Михаил Владимирович, где вы были седьмого ноября сего года?

—        Я был в своем избирательном округе. Работал с избирателями.

—        Это где?

—        В Смоленске. Это моя родина. Весь день седьмого ноября был расписан по минутам. Вот график моей работы в этот день. — Он протянул следователю листок. — Там, слева, время и место проведения мероприятия, а справа — фамилии и адреса лиц, которые могут подтвердить факт моего на них присутствия.

Турецкий взял бумагу, пробежал глазами текст.

—        Что ж, я вижу, вы подготовились к разговору.

Зыков не ответил, лишь чуть скривил губы.

—        Я, собственно, не сомневался, что у вас на этот день будет подготовлена масса свидетелей.

—        Подготовлена? Вы полагаете, что можно «подготовить» весь город?

—        Я полагаю, что столь бывалые люди, как вы, никогда не осуществляют задуманное своими руками. Для этого существуют исполнители.

—        И что? Вы нашли исполнителя?

—        Вы о чем?

—        Александр Борисович, не пытайтесь ловить блох. Понятно, что вы вызвали меня в связи с убийством Новгородского. Давайте не будем играть в прятки.

—        Давайте не будем. Вас удивляет, что я вас вызвал? Вы с погибшим Новгородским боролись за место в партийном списке, не так ли? Вы ведь хотите попасть в Думу?

—        Да, я собираюсь туда попасть. Иначе и не ввязывался бы в борьбу.

—        А зачем вам это нужно?

—        А почему мне это не нужно? Вы всем кандидатам в депутаты задаете этот вопрос в связи со смертью Новгородского?

—        Нет. К счастью, пока еще не все депутаты в парламент вышли из организованных преступных сообществ.

—        Tempore mutanter et me mutamer in illis.

Зыков насладился легким замешательством на

лице Турецкого и перевел:

—        Времена меняются, и мы меняемся с ними. Если вы хотите разбираться со мной по поводу прошлого — пустая затея. Все уголовные дела в отношении меня давно закрыты. Кроме того, я достаточно много потерял в разборках девяностых, чтобы не ввязываться более в уголовщину. И достаточно много приобрел, чтобы дорожить тем, что есть. Господь меня, к счастью, вовремя вразумил, — он указал глазами на пустой рукав, — и направил. Когда человек переживает восемь покушений на свою жизнь, когда он переживает клиническую смерть и возвращается к жизни, пусть покалеченным, но в здравом уме и памяти, поверьте, это много меняет в сознании. Я человек верующий. И отвечаю за свои поступки перед своим духовником. Он мне и отец и судья.

—        Кто же ваш духовник?

—        Иеромонах Тихон из Каменецкого мужского монастыря. Это в Ленинградской области. Съездите туда, спросите братию обо мне. Там прощать и понимать грехи умеют.

—        Понятно. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не вознесешься, так, кажется?

—        Зря вы выбрали со мной такой тон разговора, — процедил Зыков. На щеках заходили желваки.

«Вот-вот, рассердись, милый. А то больно уж ты спокойный, робин гуд мамин».

—        Давайте ближе к делу. Я спросил вас, являлся ли Новгородский вашим соперником? И зачем вы идете в Думу?

—        Иду, чтобы людям помогать. И чтобы не таскали меня на допросы всякий раз, когда в городе кого-нибудь шлепнут. Надоело. То один министр заявляет, что восемьдесят процентов предприятий Питера контролируется мной... То другой «силовик» — что пятьдесят в Москве тоже за нами. Откуда такие цифры? Почему пятьдесят? А не сорок восемь? И кто контролирует остальные? Надоело каждый раз через суд доказывать, что ты не верблюд.