Страница 13 из 63
— Ну, в делах своих. Чего-то продает, чего-то покупает. Вертится как белка в колесе. Только по телефону и застанешь. Вот такие дела, Анжелика Федоровна. На чужое не заримся и свое не упускаем. Жизнь же — она, как вы говорите, короткая, а все успеть хочется. Внуку помочь, а там, даст Бог, и на правнуков взгляну.
— Ты, вероятно, счастлив? — каким-то потерянным и прерывающимся голосом спросила Анжелика Федоровна.
— Ну, счастье не счастье, а только скучать не приходится. Скука в нашем возрасте — самое распоследнее дело. Хочешь не хочешь, о смерти задумаешься от нечего делать. А она уж тут как тут, безносая, дожидается. Мол, не хотите ли пройти вместе со мной, гражданин хороший, то-то я смотрю у вас к жизни никакой охоты нету? А ежели есть охота, так она и подойти побоится. Так что, Анжелика Федоровна, гоните ее прочь, костлявую, от себя.
— Наверное, я так и поступлю. Только вот вряд ли она меня послушает. И скажи на милость, куда ты нас везешь?
— Так уж приехали.
Их провожатый припарковался у магазина с большой вывеской «МЕБЕЛЬ». Но по другую сторону виднелась Свислочь, закованная в бетонный панцирь. Последние лучи солнца играли на воде, окрасив ее в насыщенные оранжевые тона. Непогода, терзавшая город последние две недели, отступила. Воздух очистился от осенней насморочной сырости. Ветер разогнал, словно пену, остатки тяжелых облаков, собрав их по кромке горизонта и открыв город свету. И город задышал.
Троицкое предместье уютно, по-домашнему расположилось на пятачке перед рекой, навевая странную тоску по ушедшим временам и наполняя сердце добрыми предчувствиями. Дома предместья, лепившиеся друг к другу, походили на испуганных пришельцев из старины в одеждах, которые больше в этом городе никто не носил. И этих пришельцев хотелось пожалеть и успокоить.
— Неужели? — только и произнесла Анжелика Федоровна, выходя с помощью Кристины и Семена Григорьевича из машины. — Неужели я вижу это?
Усадив в кресло, они повезли ее к набережной. Анжелика Федоровна, сжав подлокотники, жадно всматривалась в окружающее пространство. Эта ее жадность, нетерпение и волнение передались и Кристине. Она словно впервые увидела и реку, и двигавшиеся машины вдалеке, и Троицкое предместье со знаменитыми черепичными крышами. Сам воздух был внове. Трагическая и одновременно приятная меланхолия закралась в душу. Как будто все это в последний раз, как будто что-то уходило навсегда и уже не могло вернуться. Как будто вся жизнь сосредоточилась на кончике булавки, так мало было этой жизни, этого воздуха, этого негреющего октябрьского солнца. И в то же время Кристину не оставляла уверенность, что все правильно, что в этом чувстве нет ни безнадежности, ни потерянности, ни страданий, ни горя утраты, ни боли разочарований — одним словом, ничего безусловно отрицательного, что терзало бы душу отчаянием. Был город, и была она. Были люди, которые стали ей дороги. А если о чем-то и стоило сожалеть, так только о том, что она, Кристина, не поняла, как бесконечно важны именно такие моменты в жизни и как надо ценить их.
И еще ей было жаль Анжелику Федоровну, с таким упоением подставлявшую лицо слабым солнечным лучам, норовившим ускользнуть за многоэтажные дома. Она действительно была красива в этот момент. Мягкий свет сгладил морщины на ее лице, вырисовал гордый и вдохновенный профиль. Легкий ветер трепал седой локон, выбившийся из-под пуховой шапочки. Осенняя Женщина…
Может быть, в каждой из них пряталась Осенняя Женщина — загадочное, красивое существо, вечно смотрящее дальше, чем хватает взгляда, и видящее больше, нежели можно вообразить.
Они подъехали к самому декоративному парапету, отделявшему реку от дорожки, окаймлявшей весь берег.
продекламировала Анжелика Федоровна, вглядываясь вдаль. — Как это правильно… Иногда я думаю о том, как мало сделала в этой жизни. Как много было в ней суетного, сиюминутного, неважного, что, тем не менее, казалось важным. Мне представлялось, что чрезвычайно обязательно занять в обществе положение, приобрести нужные знакомства. Но сейчас, уж извини, деточка, за нечаянное философствование старухи… Сейчас я натыкаюсь на пустыню, в которой нет ориентиров. Нет ничего, за что я могла бы уцепиться взглядом, мыслью, чувством. Все отошло, размылось. Я одна. Совсем одна. Остываю, скукоживаюсь и падаю. Как осенний лист. Это трудно. Быть одной и помнить себя при этом частью целого. Да, наверное, так…
— Вам не холодно? — спросила Кристина, потому что дрожь пробрала ее до самых костей.
— Нет, деточка. Мне хорошо. Спасибо, — старуха тепло прикоснулась к руке Кристины и пожала ее. — Семен Григорьевич, где же ты?
— Здесь я, здесь.
— Посмотри, какой прекрасный вид. В свое время я часто гуляла по городу. Здесь, конечно, не так много исторических мест, как в Праге или в Риге, но все равно можно найти прелестные уголки. Жаль, у Михаила Степановича было не так много времени, чтобы сопровождать меня.
— Да уж, все дела. А помните, как он ловил рыбу? Помните?
— Это когда же такое было, голубчик?
Кристина отошла в сторону, чтобы дать старикам поговорить.
Так тихо и спокойно было на душе.
Кристине отчаянно красивым казалось все вокруг. Жизнь вдруг утратила надуманную сложность и запутанность. Мир обрел краски, наполненность, значимость и звучность. Ушла душевная глухота и скованность. И одна настойчивая мысль не давала покоя в этот момент. Она думала о Тимофее, о том, что было бы совсем неплохо, если бы он был рядом. Просто стоял рядом, держал ее за руку и глядел вместе с ней на Свислочь. Если бы только она могла почувствовать, что ему это надо так же сильно, как и ей!
— Отослала, — услышала она сзади голос Семена Григорьевича. — Сказала, ступай, одна посижу. Сильная женщина. А вы, девушка, простите, кто ей будете?
— Никто. Я живу в ее квартире. Она меня пригласила.
— Ага. Понятно. А я вас с дочкой Зои перепутал. Анюта, дочка Зойкина то есть, все время рядом с Анжеликой Федоровной была. И сын Мишка. Любила их Федоровна.
— У Анжелики Федоровны тоже были дети?
— Не дал ей Бог родных деток. Так она Анюту с Мишкой стала своими считать. Прикипела к ним.
— И что с ними случилось?
— Живут себе. Что с ними может случится? Каждый сам по себе, — неприязненно отозвался Семен Григорьевич. — Ни тебе благодарности, ни толку с их жизни. Почему, вы думаете, Зойка с ней живет столько лет? Потому что негде. Мишка-то, сынок Зойкин, квартиру, что Михаил Степанович ей выхлопотал, себе отцыганил с концами. А Зоя — женщина гордая. Не стала с родным сыном собачиться из-за квартиры. Ушла и все. А Анюте дача Михаила Степановича досталась. Хорошая была дача. В поселке возле Степянки. Так она ее продала и сгинула куда-то. Зоя ничего про нее не рассказывала. У нее, говорит, своя жизнь. Вот я и подумал, когда вас увидел, не Анюта ли вернулась. Оказывается, нет. А Зойка молодец. Держится, и Федоровну смотрит. Столько лет уже. А ведь чужие люди. Вот такие, девушка, пироги выходят. Да. Иногда чужие люди роднее всех на свете становятся. И не поймешь, правильно это или нет. Может, и правильно, — помолчав минуту, добавил весело: — Нет, Зойка молодец! В девяносто первом году-то им совсем худо было. Все деньги пропали, но жить надо было как-то. Анжелика всегда как малый ребенок была. Ни купить подешевле, ни сдачу подсчитать никогда не удосуживалась. Продавщицы в ихнем гастрономе ее быстро раскусили и обсчитывали безбожно. Да так, что Зойка за голову хваталась и бежала потом с ними ругаться. А под старость Анжелика умом стала совсем худа. Вбила себе в голову, что книги Михаила Степановича, мужа ее, начали издавать за границей. И давай Зойку ругать, что та присланные книги от нее прячет. Зойка звонит мне, чуть не плачет. Ну, у меня знакомые были в типографии. Сделали по рукописям три экземпляра книги. Анжелика рада-радешенька, и Зойка вздохнула свободнее. А как работать по другим домам пошла, стала деньги приносить. Тут Анжелика снова в крик. Мол, ничего есть не буду, если моей пенсии не хватает. Зойка возьми и скажи, что это гонорары за книги стали приходить. Так и живут. А тут на днях Зоя опять позвонила. Говорит, сукин ты сын, Семен. Фифа (это она Анжелику Федоровну так все время за глаза называла) столько для тебя сделала, а ты и носа не кажешь. Навестил бы ее, говорит, да свозил куда. Пристыдила, конечно. Да.
11
Ф. Тютчев.