Страница 61 из 94
Таким образом, опалу М. А. Плещеева с большей долей вероятности можно связать с событиями 1525 г.
Итак, в деле И. Н. Берсеня Беклемишева и Максима Грека явственно обнаруживаются две группы лиц. С одной стороны, это люди, связанные с окружением Юрия Дмитровского и Дмитрия Углицкого (И. Берсень, П. Муха Карпов, Я. Давыдов, возможно, М. Плещеев), с другой — нестяжательская часть духовенства (Максим Грек). Выступая из канонических соображений против предполагавшегося развода Василия III, Максим Грек и его окружение тем самым отстаивали права Юрия Дмитровского на наследование московского престола[1108].
О том, что Максим Грек и его окружение выступали против второго брака Василия III, свидетельствует «Выпись о втором браке», составленная на вполне доброкачественных источниках. В ней рассказывается о выступлении Вассиана Патрикеева (друга Максима) против развода великого князя и мотивируется осуждение Максима и его сподвижников «того ради, чтобы изложения и обличения от них не было про совокупление брака»[1109], т. е. чтобы они впредь не выступали против второго брака великого князя. Конечно, Это было не официальное обвинение, а лишь причина гнева великого князя.
О сходстве позиции Вассиана с Максимом Греком можно судить уже не только по «Выписи», но и по рассказу Андрея Курбского[1110]. Н. А. Казакова считает оба рассказа недостоверными, ибо, по ее наблюдениям, Вассиан после 1525 г. еще в течение ряда лет пользовался влиянием при великокняжеском дворе[1111]. Но этот довод не может считаться убедительным. Ведь и Сильвестр в 1553 г. выступал на заседании Боярской думы против Ивана IV (по вопросу о наследнике престола), однако осужден он был значительно позднее (в 1560 г.). В отличие от Максима Грека Вассиан не был противником внешнеполитической программы Василия III.
Взгляды Максима Грека в какой-то мере разделяли отдельные представители придворного окружения Василия III. Это не были выразители интересов «реакционного боярства», в число которых, кстати, охотно и бездоказательно заносят и самого Максима. Среди них мы находим лиц, по тем или иным причинам недовольных политикой московского государя, и тех, кто в кружке Максима стремился приобрести философские, литературные и другие знания, тяга к которым была в это время очень явственной. Никаких преступлений даже с точки зрения юрисдикции XVI в. Эти лица не совершили и в число обвиняемых не были включены.
Главным свидетелем обвинения по делу Берсеня стал Максим Грек, пытавшийся «откровенным признанием» облегчить свою участь. Человек сомнительной моральной чистоты[1112], Максим Грек надеялся, что он, как иноземец, обладает известным иммунитетом, который он решил подкрепить еще доносом на И. Н. Берсеня и тем самым вызвать признательность властей. Но предателям редко удается избегнуть возмездия. Так случилось и на этот раз. Максим Грек не знал, что гнев Василия III (и тем более митрополита Даниила) направлен был прежде всего по его адресу, а Берсень оказался попутно втянут в судебное разбирательство.
Еще в начале декабря 1524 г., когда Максим был «пойман», Федька Жареный говорил Берсеню: «Велят мне Максима клепати». Якобы даже сам великий князь присылал к нему троицкого игумена со словами: «Только мне солжи на Максима, и яз тебя пожалую»[1113]. Игра Максима Грека была проиграна еще до того, как началась.
На следствии в феврале 1525 г. Максим Грек показал, что И. Н. Берсень вел с ним сомнительные разговоры о турецких «царях бесерменьских». Очевидно, именно турецкая тема волновала прежде всего инициаторов процесса. Берсень спрашивал у Максима: «Как вы от них прожываете?» Ведь турки — «гонители» православных, и, следовательно, для греков настали «люты» времена. Максим Грек отвечал, что «цари у нас злочестивые, а у патреярхов и у митрополитов в их суд не въступаются». Получалось, что Максим «бусурманов» хвалил и в то же время хулил русские порядки (при которых, как известно, великий князь не только вмешивался в церковные дела, но даже организовал суд над самим Максимом).
Итак, первый пункт расспроса касался Турции. И приговор по делу Максима Грека и Саввы особенно подчеркивал измену обоих греков, которые «посылали грамоты да и поминки железца стрелные к паше к туретцкому, а велели ему итти воевати украин великого князя»[1114]. Эта запись сохранилась в летописце Пафнутьева монастыря и навеяна, очевидно, материалами канцелярии митрополита Даниила[1115]. На процессе Максима Даниил говорил, обращаясь к обоим грекам: «Вы же ведали Искандеря Турского посла советы и похвалы, что хотел подъимати Турскаго царя на государя». При этом «вы с Савою вместо благих посылали грамоты к турским пашам и к самому Турскому царю, подымая его на… великаго князя»[1116]. У Саввы действительно хранились «грамоты греческие посольные»[1117]. Совершенно справедливо Н. А. Казакова считает, что речь в данном случае идет скорее всего о грамотах, «которыми снабжались представители греческой церкви»[1118].
Позднее, в конце XVI в., А. Поссевин писал, что Максим Грек, «несмотря даже на энергичные настояния турецкого султана, так и не мог освободиться от заключения, где, говорят, и окончил дни»[1119]. Степень достоверности этого сведения не вполне ясна[1120]. Но в нем во всяком случае ничего не говорится о причинах заточения Максима.
Все приведенные выше тексты И. И. Смирнов и И. Б. Греков трактовали как свидетельство того, что Максим Грек действительно был турецким агентом[1121]. Подобная точка зрения вызвала решительные возражения И. У. Будовница, Г. Д. Бурдея, Н. А. Казаковой и др.[1122] Прежде всего Максим Грек уже на следствии сказал по вопросу о Турции, что «инех (кроме его собственных слов, приведенных выше. — А. 3.) речей с ним (Берсенем. — А. 3.) не говорил», да и позднее он считал себя ни в чем не повинным. Грек Скин-дер вызывал к себе резкую неприязнь Василия III тем, что, по мнению великого князя, препятствовал турецко-русскому сближению. Этому же, по мысли Василия III, содействовал и Максим Грек, «подымавший» султана на Русь. Ведь греки кровно были заинтересованы в помощи России и в их борьбе с турецким игом. Максиму Греку вменялось в вину и то, что он не сообщил о злокозненных планах Искандера, и сомнительных разговорах такого типа: «Ратует князь великий Казань, да неколи ему будет и сором, турскому ему не молчати… Быти на той земле Рустей салтану турскому, зане же салтан не любит сродников царегородских». Вероятно, Максим говорил, что если Василий III не пойдет войной на Порту, а ограничится борьбой за Казань, то турецкий султан сам может завоевать Россию. Максим также якобы говорил: «Князь великий Василей выдал землю крымскому царю, а сам, изробев, побежал. От Турского ему как не бежати? Пойдет Турской, и ему либо Казань дати, или побежати»[1123]. Максим с горечью говорил о бегстве Василия III от Мухаммед-Гирея в 1521 г. и боялся возможности повторения этого в случае войны с Турцией[1124]. Он также признался, что говорил келейнику Афанасию: «Быти на той земле Русской турскому салтану, зане же салтан не любит от роду царегородских царей». Эти слова якобы сказаны были «бережения для, чтобы князь великий от него (султана. — А. 3.) берегся»[1125].
1108
Основные положения этой главы были доложены автором 18 октября 1968 г. на заседании группы феодализма ЛОИИ. С ними был знаком В. Д. Назаров, который позднее писал: «За участниками процесса (Максима Грека и Берсеня Беклемишева 1525 г. — А. 3.) вырисовывалась и фигура родного брата Василия III, дмитровско-кашинского удельного князя Юрия, следующего по старшинству сына Ивана III. Именно при его дворе служило большинство ближайших родственников Берсеня Беклемишева. Бездетный брак Василия III сулил князю Юрию радужные перспективы на занятие престола после смерти. Вполне понятно, что намечавшийся развод московского государя не соответствовал его интересам» (В. Д. Назаров. Тайна челобитной Ивана Воротынского. — «Вопросы истории», 1969, № 1, стр. 214. Ср. там же ссылку на Летописец собр. Оболенского, № 42, с ремаркой: «Указано нам А. А. Зиминым»). На этот текст В. Д. Назарова ссылается и Н. А. Казакова (Н. А. Казакова. Очерки, стр. 225): «Сочувствие Берсеня удельным князьям, быть может, было обусловлено в какой-то степени его родственными связями: большинство ближайших родственников служило при дворе удельного дмитровско-кашинского князя Юрия Ивановича».
1109
С. Белокуров. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898, прил., стр. LX.
1110
РИБ, т. XXXI, стр. 163.
1111
Казакова, стр. 70–72. Ср. ее же. Очерки, стр. 117–120. По мнению Н. А. Казаковой, «версия об осуждении Вассиана за его противодействие второму браку Василия III, созданная в оппозиционных кругах Ивану IV с целью его дискредитации, была распространена на Максима Грека в тех же самых целях» (там же, стр. 182), Доказательства этого умозаключения Н. А. Казакова не приводит, а ее замечание о родстве Вассиана с Сабуровыми ошибочно (там же, стр. 118).
1112
О его трансформации из гуманиста в доминиканца, а затем в православного монаха см. выше.
1113
ААЭ, т. I, № 172, стр. 144.
1114
Тихомиров, стр. 112.
1115
А. Н. Насонов. Материалы и исследования по истории русского летописания. — «Проблемы источниковедения», сб. VI. М., 1958, стр. 248; II. А. Казакова. Очерки, стр. 210–214.
1116
Чтения ОИДР, 1847, № 7, стр. 4–5; Сибирски й список, л. 340–341 об.; Н. А. Казакова. Очерки, стр. 205.
1117
Описи, ящик 61, стр. 25.
1118
Н. А. Казакова. Очерки, стр. 207–208.
1119
И. И. Смирнов. К вопросу о суде над Максимом Греком. — «Вопросы истории», 194(5, № 2–3, стр. 124.
1120
См. Н. А. Казакова. Очерки, стр. 209.
1121
И. И. Смирнов. К вопросу о суде… стр. 118–126; И. Б. Греков. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XV вв. (далее — И. Б. Греков). М., 1963, стр. 273–288.
1122
И. У. Будовниц. Русская публицистика. XVI в. М.-Л., 1947, стр. 142–143; Г. Д. Бурдей. Некоторые вопросы дипломатической истории Восточной Европы XIV–XV вв. — «Международные отношения в Центральной и Восточной Европе и их историография». М., J960, стр. 202–204; Н. А. Казакова. Очерки, 203–230; А. А. Зимин. И. С. Нересветов и его современники. М., 1958, стр. 419.
1123
Чтения ОИДР, 1847, № 7, стр. 5.
1124
Н. А. Казакова эти слова ранее рассматривала «лишь как заведомую клевету обвинителей» Максима (Н. А. Казакова. Вопрос о причинах осуждения Максима Грека (далее — Вопрос…). — «Византийский временник», 1968, т. XXVIII, стр. 122).
1125
Сибирский список, л. 328 об., 329; Н. А. Казакова. Очерки, стр. 220. Позднее был найден Сибирский список, в котором есть сведение, что Максим показал: «…те есми речи Саве про великого князя говорил» (Сибирский список, л. 329, 342). Поэтому Н. А. Казакова признала, что Максиму Греку принадлежат «отдельные критические замечания в адрес русского правительства, в основе которых лежало его резко отрицательное отношение к идее русско-турецкого союза», «его упреки в адрес великого князя были вызваны не враждебностью к России, а болью за нее и ненавистью к «басурманам»» (Н. А. Казакова. Очерки, стр. 220–221).