Страница 29 из 41
— Что же я должен сделать?
— Сказать нам правду.
И Мазин замолчал, давая Горбунову возможность прийти немного в себя. Заговорил он только, когда все трое расположились в квартире инженера, сели по-деловому вокруг маленького столика, гладкого и пустого, хотя Горбунову не помешала бы рюмка коньяку. Он не понимал своего положения, не понимал, в чем цель Мазина и что за разговор ему предстоит — лучше он или хуже прямого допроса.
— Простите, Владислав Борисович, мои не совсем обычные вопросы. Вы, конечно, вправе не отвечать на них, но лучше ответить, поверьте, лучше ответить.
— Я готов, — заверил Горбунов, хотя готов не был и вопроса, который последовал, не ждал.
— Вы всегда говорите правду, Владислав Борисович?
— Как мне понять?
— В самой общей форме. Считаете ли вы цук быть правдивым, принципиально правдивым?
Горбунов то ли не понял, то ли сознательно пожелал сузить ответ до очень конкретного.
— Я знаю, знаю, о чем вы. Я собирался прийти сам и не успел. Этот шахматист. У меня было безвыходное положение, мой партнер улетел на Ямал. Это можно проверить.
— Обязательно проверим, но я несколько об ином. У меня сложилось впечатление, что вы не брезгуете обманом, когда считаете это полезным.
Нет, Горбунов не был бы Горбуновым, если бы вы слушал все это терпеливо. Та вспышка, которой Мазин ждал в машине, разразилась. В привычной обстановке «микромира» он пришел в себя и бросился в контратаку, догадавшись в конце концов, что у Мазина и Трофимова нет с собой стальных наручников:
— Не оскорбляйте меня! Вы уже запугали и унизили меня, вынудив признаться, что я не храбрый человек. Теперь вы хотите, чтобы я обозвал себя лжецом. Не выйдет! Пусть я трус, но я не дурак. Я прекрасно понимаю, куда тянется цепочка. Трус, лжец, преступник? Так? Не выйдет. У вас нет доказательств, иначе вы бы давно арестовали меня. И не будет. Можете искать. Где угодно! Вам нужны деньги? Вскрывайте паркет!
И, вскочив, он скрестил на груди руки подобно Наполеону.
Трофимов вполне серьезно приподнял край паласа.
— Жалко такой паркет губить.
— Не будем, — сказал Мазин. — Если Владислав Борисович разрешает вскрыть пол, значит, там пусто.
— Ищите где угодно! Ищите, если у вас есть ордер. Я обращаюсь к закону. Предъявите мне обвинение. Это вы должны доказать мою вину, а не я свою невиновность. В чем вы меня обвиняете?
— В том, что, обманывая нас, вы мешаете разоблачить преступников, ограбивших государственное учреждение, и виновных в смерти людей, — сказал Мазин строго. — Это я знаю наверняка. Но я не знаю, действуете ли в сговоре с преступниками или вы пешка, которую двигают без спроса. И прошу вас, прекратите этот отдающий истерикой шум. Ответьте мне прямо: анонимку вам действительно бросили в ящик, или вы сами написали это письмо?
Горбунов вмиг остыл и беспомощно заморгал глазами.
— Я думаю, что сами, — добавил Мазин.
— Почему? Почему вы думаете? Вы нашли отпечатки пальцев?
— Нет. Это умозаключение. Для суда оно, конечно, не доказательство, но вас я надеюсь убедить.
— Очень интересно, — сыронизировал Горбунов.
— Интересно, — согласился Мазин. — Вспомните день, когда вы позвонили мне и сообщили, что ошибались, полагая, что брелок украден из машины. Помните?
— Да, конечно.
— После звонка мы встретились в шахматном клубе и вы показали мне письмо, сказав, что получили его вчера, то есть за сутки до звонка ко мне.
— Кажется.
— Нет, так не пойдет. Что было раньше — письмо или звонок?
— Погодите минутку, не давите на меня, — взмолился Горбунов.
— Меньше всего я хочу давить, однако, без некоторое го нажима ничего не получается. Вы слишком хитрите. Но я согласен еще раз уступить. Собирайтесь с мыслями.
Мазин переглянулся с Трофимовым. Тот кивнул одобрительно.
— Я не понимаю, какое значение. — начал было Горбунов.
Мазин поморщился. Это было непроизвольно, так сказать, непосредственная человеческая реакция. С точки же зрения его намерений и представлений, все шло нормально: Горбунов демонстрировал свой характер, а именно это и интересовало Мазина в первую очередь. «Остальное придет», — знал он и потому не оборвал Горбунова, а сдержанно пояснил, какое значение он придает последовательности событий:
— Я предполагаю, Владислав Борисович, что звонок ваш был вызван не просто стремлением исправить ошибку памяти. Скорее наоборот, ошибки никакой не произошло, а возникла причина, побудившая вас изменить показания. Испугались вы и, простите, выдумали, что видели монету после налета.
— Нет, не выдумал, не выдумал, — запротестовал Горбунов. — Повторяю, мне непонятен ваш интерес к этой ничтожной побрякушке. Откуда я могу все помнить? По-вашему, у меня другого дела нет? Да, я испугался. Испугался анонимного письма, стал вспоминать и мне показалось.
— Померещилось?
— Пусть будет так. Я поверил, что брелок пропал позже.
— Искреннее заблуждение?
— Разве так не бывает?
Мазин скептически относился к популярным попыткам рассматривать поведение людей в строгих рамках точных наук. Его коробили схемы и графики. Он знал, что даже кардиограммы далеко не всегда отражают биение сердца правдиво. Шло это недоверие, конечно не от консерватизма мышления и тем более не от обскурантизма, а оттого, что, ежедневно сталкиваясь с людьми, он видел их бесчисленное многообразие, далеко превосходящее своей сложностью объем наших сегодняшних знаний. В конце концов, мы вынуждены познавать бесконечный мир человека силами человеческого же мозга, а это всегда грозит вольной или невольной ошибкой. Но таким было общее убеждение Мазина, а в повседневной практике, отталкиваясь от закономерностей и сосредоточиваясь на одном, отдельном человеке, он был обязан понять его в той мере, в какой необходимо делу, которому он служил, восстановлению справедливости. И потому, имея дело не с человечеством, а с отдельными его представителями, каждый из которых нарушал общую схему своей индивидуальностью, Мазин не мог быть догматиком. Отвергая «графики», он видел сейчас перед собой один из них — точно отражающий амплитуду горбуновских взлетов и падений.
Низшая точка была зафиксирована в машине, когда Горбунов впал в панику. Потом начал выходить из нее. Кривая поползла вверх и достигла точки высшей — Горбунов бросился в контратаку, усевшись в кресло в собственной квартире, где, как известно, и стены помогают. Мазин сбил его с позиции предположением об авторстве анонимки, и инженер скис. Внизу, под осевой линией появилась очередная отметка, но она оказалась выше самой низкой. Затем последовал новый, теперь натужный и замедленный подъем. Горбунов встал после нокдауна, однако это был уже не тот Горбунов, и вторая верхняя точка расположилась ниже самой верхней. Мазин ясно видел затухающую амплитуду. Оставалось дождаться, пока точки сойдутся и противоречия уравновесятся. Тогда разговор, возможно, примет конструктивный характер.
— Вы настаиваете на искреннем заблуждении?
— Да, да.
— А где прикажете сделать акцент? На вашей искренности или на заблуждении?
— Я не исключаю заблуждения.
— Я тоже. Однако существуют определенные психологические закономерности. При всех специфических чертах вашей личности, вы, Владислав Борисович, человек рационалистического склада, и если склонны преувеличивать опасность, то не надолго. Я допускаю, что анонимка могла нарушить ваше душевное равновесие, однако убежден, не в такой степени, в какой оно было нарушено. Тут требовалось нечто более убедительное, чем клочок бумаги, отдающий неумной шуткой. В самом деле! «Спасайтесь! У убитого вами Крюкова нашли ваш брелок», — процитировал Мазин. — Ну и что? Если вы преступник и убийца, вас должен был заинтересовать только автор анонимки, а не ее содержание. Вы же расспрашивали у меня, где найден брелок. Помните?
— Да. Я спрашивал, я не поверил написанному, — продолжал защищаться Горбунов, но заметно было, что он внимательно следит за ходом рассуждений Мазина.