Страница 12 из 18
А за ними стояли и молились призраки убитых царей.
Стояла вся царская убиенная невинно семья и молилась.
Никто не видел.
А может, это детки, детки малые, взрослые взяли их в церковь с собой, дома не с кем оставить — няньки нет, бабки и деда нет, умерли все, всех убили, — играли в куклы, в куклы. В царей играли; в принцев и нищих; играли упоенно, куколок в крашеные личики целовали, к груди прижимали, сидя на корточках, как обезьянки, на церковном холодном полу.
И только Анна, пробравшись к выходу, к свежему воздуху, и оглянувшись на темное море русской толпы в осиянном золотом икон и музыкой единой соборной молитвы теплом соборе, на миг увидела семью.
А рядом с иконой Божией Матери Донской стоял и молился Рауль Пера. Он прибыл в Париж две недели назад и остановился в дешевом отеле «Паладин». На него косился толстенький, круглый как шар человечек в черной тройке, черный жук-плавунец: Рауль крестился по-католически, слева направо, и жук-плавунец таращил круглые глазенки, дергал бровями, сопел смешно, возмущенно.
Запели «Иже херувимы». Рауль посмотрел на толстячка. Толстячок принял его взгляд сначала сердито, потом круглые глазки под выцветшими кустами бровей зажглись добрым смехом. Еще не перекинувшись и парой слов, они уже подружились: глазами.
— Иже херувимы… тайно образующе… и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение…
Еще молились, еще плакали и пели. Воздух в храме дрожал от сотен теплых дыханий, от беззвучных шепотов, стоявших слезным маревом, горьким свечным нагаром.
— Тело Христово приими-и-и-ите… источника безсмерт-на-го… вкуси-и-ите…
Причастники, сложив руки на груди, потянулись к отцу Николаю, его золотая риза струисто, нежно переливалась, вспыхивала звездными огнями в свете сотен свечей, озарявших полумрак храма.
Отец Николай совал в рот причастникам золотую лжицу со святыми дарами. Рауль тихо отступил в тень. Стоял за жарко пылающим паникадилом, блестел глазами. К причастию подошла горбоносая женщина в траурном платье и белом платке, низко склонилась, поцеловала позолоченный потир. Выпрямилась, и слезы блестели на ее глазах.
«Наверное, кто-то умер у нее», — подумал Рауль.
Толстяк стоял рядом с ним, вздыхал.
— Вы не причащаетесь? — спросил по-русски Рауль.
— Я не исповедался, — прошептал толстяк и опять тяжело, глубоко вздохнул. — Отец Николай без исповеди к причастию не пускает. Ну ничего, в другой раз. В следующее воскресенье. А вы католик? Что ж вы… тут?
— Я люблю Россию, — шепнул в ответ Рауль. — Православие… привлекает меня… я бы…
Не договорил: «Я бы принял его».
— А я вот вынужден любить Францию. — Толстяк достал из кармана смокинга огромный носовой фуляр и шумно, смачно высморкался. — Молодой человек, приглашаю вас ко мне отобедать! Я вижу, вы южанин! Вы давно в Париже? Где остановились?
— Спасибо, — сказал Рауль, радостно задрожав — и от неутолимого юного голода, и оттого, что побывает в русской семье — первой русской семье в Париже. — Принимаю ваше приглашение. Как вы догадались, что я с Юга?
— Произношение, — хрюкнул толстяк. — И смуглота! Барон Черкасов! — Он поклонился, в свете свечей масляно блеснула круглая, как тонзура, лысина.
— Рауль Пера.
Причастники, со сложенными на груди руками, медленно отходили от сияющего, как солнце, потира со Святыми Дарами. На глазах у людей блестели слезы. Слезы катились по щекам. Прожигали скулы. Таяли в белизне воротников, в складках платков, в кружевах и бедных, потертых сукнах перешитых в пальто шинелей.
Обед у барона Александра Иваныча Черкасова удался на славу. Француженка-жена наготовила всего: на стол поданы и лионские кенели, и пиренейская жареная баранина, и жюльен с грибами, и речная форель в белом соусе с лимоном. Разумеется, море вина! «Вы какое более любите, месье Пера, белое, красное или розовое?» — смеясь, спросил барон. Ловко откупоривал бутылки одну за другой. Шумно, наслаждаясь ароматами, нюхал бутылочные горлышки. Рауль растерялся, хотя в Ницце перепробовал, кажется, все вина Лазурного берега. «Какое вам будет угодно», — промямлил.
В гостиной мелькали девушки: одна, другая, третья. У Рауля зарябило в глазах. Девушки все — в коротких, по колено, платьях, по моде Додо Шапель. Кажется, вбежала четвертая девушка, или ему так показалось?
— У меня пятеро детей! — гордо воскликнул барон Черкасов и поправил на груди белоснежную салфетку, заткнутую за воротник рубахи. — Четыре дочери и сын Иван! Я всем дал русские имена, хоть женка и противилась!
Он обернулся к одной из девушек и прокричал по-французски, крепко раскатив последний слог:
— Alexandra-a-a-a!
И добавил по-русски:
— Дура.
Рауль испуганно открыл рот. Барон расхохотался.
— Ничего не понимает!
Девушки садились за стол и клевали еду, как птички; тут же вспархивали и улетали. «Птичий базар, как в Санари».
— Никто из моих детей не говорит по-русски!
Барон хотел выкрикнуть это весело, а получилось — отчаянно. Рауль поспешил протянуть руку к бутылке арманьяка, сам разлил по армаде рюмок. Он чуть опьянел и уже освоился.
— Рауль, вы умеете есть авокадо? Вы ели когда-нибудь авокадо?
— Нет… нет!
Зачем он соврал? Растерялся? Барону хотел польстить?
Барон взял в руки гладкий, будто лакированный, крупный плод с шероховатой шкуркой, взмахнул ножом, разрезал надвое и вынул крупную, как яйцо, косточку. Положил перед Раулем половину плода. Бело-желтая мякоть чуть пахла сыром и лесной свежестью. Барон воткнул в мякоть серебряную ложку.
— Ешьте! Да, ложкой! Очень вкусно!
Рауль ел авокадо и старался благодарно улыбаться.
— Когда ешьте что-нибудь впервые в жизни — загадывайте желанье! Сбудется!
— Хочу побывать в России, — сказал Рауль вслух, с полным ртом.
Барон расхохотался, его круглый живот колыхался под треугольной салфеткой.
— Да ведь это несбыточно, мон шер ами! Там ведь сейчас крокодил у власти! Вы ешьте, ешьте! И запивайте белым вином, так положено! Приглашаю вас завтра в «Гранд Опера»! Сказка, мон шер, новые русские сезоны! «Князя Игоря» дают, ах, половецие пляски, ах, Кончаковна! Сам Шевардин поет! Сам Хакимов танцует! Это будет — charmant!
Анна, наработавшись у мадам Дурбин, шла по городу, качаясь как пьяная.
Ноги сами принесли ее в парк Монсо.
Села на лавку; глубоко вдыхала воздух; задремала.
Голуби толклись возле ее сухощавых ног в стоптанных туфлях, ворковали, распускали сизые крылья. Тихо, крадучись подошел человек. Лицо черной бородой заросло. Будто в черной маске; и глаза блестят плохо, бешено. Быстро наклонился над спящей. Разогнул на женском запястье серебряную змею. Сунул в карман длиннополого, с чужого плеча, плаща.
Глава четвертая
Парк Монсо. Нежные листья.
Зелень на просвет.
Облака несутся, сшибая друг друга, бодаясь как бараны: сильный, вольный ветер в небесах.
Люди идут парковыми дорожками. Каблуки врезаются в насыпь, в гравий, в мягкий песок.
Вот лавка, лавочка. Немного отдохнуть. Немного…
Люди садятся на скамьи. Откидываются. Спинами ощущают холодок выстуженного ветрами дерева.
Задирают голову. Облаками любуются. Закрывают глаза. Кормят крошками голубей. Солнце ласкает, нежит. Не замечают времени. Напевают. Целуются. Дремлют.
Тихо, стараясь гравием не скрипеть, подкрался к лавке, где уснула на солнце печальная худая женщина в старомодном берете, синелицый, чернобородый дервиш; осторожно обшарил сумку, нежно, неслышно взял за руку, повертел, медленно браслет разогнул. Снял.
Растаяли шаги в солнечном мареве.
Пели птицы. Неслышно бормотали под ветром листья.
Когда женщина проснулась — подумала: «Век я спала». Радостно воздух вдохнула: полной грудью. Взгляд на запястье перевела. Вместо царской змеи — белая полоска.