Страница 36 из 108
Надо сказать, что в те времена среди учившихся за границей студентов было достаточно много ребят, желающих подмолотить немножко денег, работая на охранку. Так что к предложению Азефа отнеслись без особого восторга. Ему назначили жалование 50 рублей в месяц и предупредили, что писать надо серьезно — то есть не представлять свои измышления (что, видимо, такие ребята зачастую делали), а излагать факты. Но Азеф произвел впечатление. Он писал именно то, что требовалось. Ему повысили жалованье — он стал получать 100 рублей в месяц плюс наградные к Пасхе (интересно, какой именно — христианской или еврейской?)
В 1899 году Евно Фишевич получил диплом инженера — электрика. Это была очень хорошо оплачиваемая профессия, как в России, так и в Европе. Так что при желании он мог бы послать охранку куда подальше и заниматься профессиональной деятельностью. В те времена секретных агентов, которые не хотели больше работать, отпускали с Богом.
Но Азефу, видимо, понравилась эта игра. Он возвращается в Москву, где попадает под начало Зубатова.
Сотрудничество было плодотворным. По заданию Зубатова Азеф стал внедряться в среду эсеров. Причем действовал он умно: не лез вперед, провозглашая революционные лозунги, а говорил — я, дескать, сочувствующий, буду помогать, чем могу. Но организатором Азеф оказался блестящим, так что издание журнала «Революционная Россия» довольно быстро перешло под его ведение. Каковой журнал (типография находилась в Томске) он и сдал соответствующим органам. Причем, сделал это очень хитро — на него никто и не подумал, все списали на разгильдяйство рабо- чих — печатников. Азеф же выбился на самый верх, став одним из четырех учредителей партии социалистов — революционеров, а после ареста Гершуни и главой Боевой организации. То есть он стал провокатором.
Тут стоит отвлечься и разобраться с терминологией. В революционной и либеральной среде «провокатором» называли любого сотрудника охранки. Но на самом-то деле это неверно. Допустим, к примеру, что какие-то люди решили кинуть бомбу. Если внедрившийся к ним агент спецслужб сообщает об этом факте «куда следует» — он просто информатор. А вот если он достает этим ребятам взрывчатку — провокатор. Потому что без него они, возможно, разговорами бы и обошлись.
Так вот, Азеф был самым настоящим провокатором. Он, собственно, и создал Боевую организацию. Напомню, что при Гершуни дело основывалось на импровизации и на обаянии данного товарища, а Азеф сделал систему, которая успешно работала и без него.
Зубатову игрища Азефа не понравились. Он полагал, что так действовать не стоит, да и по правилам секретным агентам запрещалось участвовать в делах, связанных с терроризмом. Но вот наследники Зубатова на этот принцип наплевали. И тут очень непонятно — то ли заигрались, то ли.
Но давайте посмотрим, кто такой Азеф. Это был своеобразный человек. Он не обладал красноречием Гершуни, да и внешне был очень непривлекательным. Многие, общавшиеся с ним, говорили: «урод». В теоретических вопросах Азеф совершенно не разбирался и вообще читать не любил. Но из своих «минусов» он сумел сделать большой «плюс». По воспоминаниям людей, кому доводилось с ним общаться, Азеф был всегда спокоен, говорил ровным и слегка насмешливым тоном — то есть «работал на контрасте» с пламенными революционерами, которые любили поспорить и покричать. А тут был такой холодный молчаливый человек, который говорил только о деле. Это производило впечатление.
Азеф великолепно разбирался в людях. За всё время своей террористической деятельности он не допустил в организацию не только ни одного агента охранки (а про перекрестное наблюдение тогда уже прекрасно знали), но и людей, которые ломались бы на допросах. Кстати, отсекал он и особо экзальтированных товарищей, на которых делал ставку Гершуни. По сути, при Азефе БО превратилась в хорошо налаженное дело.
У читателя может возникнуть вопрос: а что это вообще был за человек? Что им двигало? Так вот, ответа на этот вопрос нет. Азеф по своей, так сказать, работе общался со множеством людей. Он написал огромное количество писем. Но ни перед кем, даже перед женой (кстати, законченной революционеркой, которая даже обычный домашний уют считала «мещанством»), он не раскрывался. Мы гораздо больше знаем о Ленине, о Сталине, о Троцком — а вот об Азефе неизвестно ничего. Точнее, кое-что известно — лидер террористов очень любил деньги, а также общество «дам полусвета», то есть дорогих проституток. Но это ведь ничего не объясняет. Лезть из-за денег в подобные дела, когда смерть с двух сторон… Так что Азеф — отличный герой для психологических романов. Факты его жизни известны неплохо, и можно придумывать что угодно для объяснения его действий — исторической правде это не будет противоречить.
Кстати, попытки писать о нем были, но как-то выходило не очень. Алексей Толстой написал пьесу «Азеф» — мягко говоря, не самое лучшее произведение мастера. Русскому эмигрантскому писателю Роману Гулю принадлежит отличная повесть «Азеф», но там основной герой… помощник Азефа Борис Савинков. Этот террорист писал прозу и стихи, и про его внутренний мир хоть что-то можно понять. А об Азефе можно только фантазировать.
Но вернемся к фактам. А они таковы: унаследовав от Гершуни Боевую организацию, Азеф подошел к делу с основательностью инженера.[42] Один из лидеров эсеровской партии, В. М. Чернов, впоследствии писал:
«Евно Азеф одно время представлялся одной из самых крупных практических сил ЦК. Как таковым им всегда очень дорожили, и неудивительно: среди русских революционеров встречалось немало самоотверженных натур, талантливых пропагандистов и агитаторов, но крайне редки были практические организационные таланты.
Поставьте вести крупное техническое предприятие со всей необходимой конспиративной выдержкой и финансовой осмотрительностью — вот что всего труднее дается русской широкой натуре. Со своим ясным четким математическим умом Азеф казался незаменимым. Брался ли он организовать транспорт или склад литературы с планомерной развозкой на места, изучить динамитное дело, поставить лабораторию, произвести ряд сложных опытов, везде дело у него кипело. Золотые руки — говорили про него. Он, несомненно, обладал крупными практическими способностями».
Кроме того, от Зубатова Азеф знал систему работы охранки — и стал использовать ее слабые места.
Одной из таких слабостей жандармов являлось неравномерное распределение сил. В Петербурге и Москве всё было, как говорится, схвачено и задушено. К примеру, в столице любой дворник (а они имелись в каждом доме) обязан был сообщать в ближайший околоток (нечто вроде современного отделения милиции) о подозрительных жильцах. Кстати, существовала и регистрация. Так что революционеры нередко попадались, даже не приступив к каким-то активным действиям. А вот в провинции жизнь была проще и патриархальнее. Азеф всю подготовительную работу осуществлял в провинции.
Еще одно нововведение Азефа — он снова, как и народовольцы, стал использовать бомбы (при Гершуни обходились браунингами). Что это было такое, демонстрирует цитата из генерала Спи- ридовича, из нее же видны и методы работы охранки. Дело было в Киеве.
«Вызвал меня раз на свидание некий интеллигентный господин. Приняв меры предосторожности, я пошел повидаться с ним. Господин тот, довольно пожилой, предложил мне вопрос: желаю ли я арестовать лабораторию социалистов — революционеров, где готовятся бомбы для срочного покушения, и если да, то на какое вознаграждение он может рассчитывать за указание некоторых данных, по которым можно раскрыть лабораторию. Я, конечно, сказал, что желаю, но относительно вознаграждения просил высказаться его самого. Подумав, господин сказал:
"Вы мне дадите пятьсот рублей, но только немедленно. Покушение предполагается на Клейгельса и на охранное отделение".Я ответил собеседнику, что охотно уплачу пятьсот рублей, но только после ареста лаборатории, что раньше я не имею права дать деньги, и стал доказывать бессмысленность террора, но чувствовал, что говорю неубедительно и что сам себе не верю. Интеллигентный господин принял условие и дал мне некоторые данные, после чего мы расстались, условившись повидаться через несколько дней еще раз.
Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента- политехника. Была установлена его квартира, за которой тоже учредили наблюдение. По данным уже другой агентуры, выходило, что в одной из лабораторий политехнического института потихоньку приготовляется для чего-то гремучая ртуть. Невольно приходила мысль о связи этих двух обстоятельств. Доклады наблюдения по этому делу я принимал лично, сейчас же обсуждал их с заведующим наблюдения и вместе решали, что делать. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском — ничего не достигнешь и только провалишься, прозеваешь момент — выйдет, как в Москве, катастрофа. Поставили в курс дела филеров, чтобы работали осмысленней. Те насторожились.
Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника проведен был с каким-то свертком, по — видимому, студент, которого затем потеряли, что сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет чего-то. С ним он отправился домой, прокрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. Пакет он нес свободно, точно сахар. В ворота к себе он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял куря, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. Но кроме дремавшего извозчика да лотошника со спичками и папиросами, никого видно не было. Их-то он и не узнал. Эти данные были очень серьезны, политехник конспирировал больше, чем когда-либо.
Он очень нервничал. Его покупка в аптеке и усиленное заметание затем следа наводили на размышление. Затем он два раза выходил проверять. Значит, он боится чего-то, значит, у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Переспросили филеров и они признали, что есть что-то особенно "деловое" в поведении политехника. Извозчик, который водил его целый день, особенно настаивал на этом.
Стали думать, не обыскать ли. Как бы не пропустить момента, как бы не вышло Москвы. Какой-то внутренний голос подсказывал, что пора. Мы решили произвести обыск немедленно.
Наскоро наметили для замаскировки еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, к губернатору, взял ордера. Приготовили наряды, приготовлен и слесарь, может пригодиться.
Часа через два наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор, где жил политехник. Офицер запутался несколько во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы.
Офицер стучится в дверь политехника — молчание. Стук повторяется — опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор — и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.
Кинувшийся навстречу с парабеллумом в руке белокурый студент без пиджака сбит с ног бросившимся ему в ноги филером. Он обезоружен, его держат. Два заряженных парабеллума переданы офицеру. Начался обыск.
В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, на ней разогревается парафин. Лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими-то жидкостями, пузырек из-под духов и в нем залитая водой гремучая ртуть, аптечные весы. Тут же железные, правильной формы коробки двух величин и деревянные болванки для штамповки их. Чертежи снарядов. Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати аккуратно разложены тремя кучками: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и еще какое-то сыпучее вещество.
При тщательном осмотре, подтвержденном затем вызванным из Петербурга экспертом военно — артиллерийской академии, оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух жестяных, вкладывавшихся одна в другую коробок, между которыми оставался зазор в полдюйма.
Коробки закрывались задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты с прибавкой еще чего-то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик — железная гайка. Свободное место между стенками коробок заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представляет плоскую коробку, объемом в фунта полтора — два чаю.
При ударе снаряда обо что-либо, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь. Политехник был застигнут за сборкой снаряда; он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном складе.
Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!
Хозяином лаборатории оказался студент Киевского политехнического института, член местной организации партии социалистов- революционеров Скляренко.
Система снарядов, их состав, все содержимое лаборатории указывало на серьезную постановку предприятия. Ясно было, что это не является делом местного комитета. И как только департамент полиции получил нашу телеграмму об аресте лаборатории, он немедленно прислал к нам Медникова.
Зная хорошо последнего, я был удивлен той тревоге, с которой он рассматривал все найденное по обыску. Он был какой-то странный, очень сдержанно относился к нашему успеху и как будто чего-то боялся и чего-то недоговаривал.
Та лаборатория была поставлена в Киеве не без участия Азефа. Дело это было вынесено на суд, и Скляренко был присужден к нескольким годам каторжных работ».
42
Напомню, что в те времена инженер — это был и изобретатель.