Страница 143 из 180
Голубому тону подыгрывают белые и серые тона. Напряженно вглядываясь в это нагромождение больших и малых кубов, различаешь борющиеся фигуры, видишь кого-то нападающего, кого-то лежащего, чей-то кулак, сжимающий нож. Странно, от этой чрезмерно усложненной, стиснутой в пределах трех красок живописи, веет трагической наивностью — больше того: каким-то, если можно так сказать, тупиком внутреннего зрения… Рядом с голубым полотном стоит другое, поменьше: "Мать и дитя". Сочные, полнозвучные краски; синее, зеленое, малиновое, черное, коричневое, желтое, розовое. Мать — розоволицая голова, напоминающая разрисованную… дыню, лежащую на боку, — мать обнимает дитя. У дитяти голова представляет собой тоже разрисованную дыню меньшего размера. И во всем остальном это невероятное, бессмысленное, как ярко раскрашенный приснившийся кошмар, существо повторяет фигуру так называемой матери: те же остановившиеся шарики глаз, вывернутые губы, перекошенные черты лица, те же бесформенные руки и ноги, похожие на тяжелые ласты морских животных.
И будто близкая им родня, повторяет их своими красками и самой изобразительной манерой третье большое полотно: "Дама в синей шляпе"… Это телесно-розовое и синее так же могло бы радовать глаза чистотой и сочностью тона (как и только что описанные "Мать и дитя"), если бы не зрелище распада, которому служат эти краски. "Дама в синей шляпе" представляет собой как бы апогей всех уродств, смещений, всего антижизненного и обессмысленного, что довелось мне увидеть здесь. Лицо дамы будто рассекли надвое, а потом плохо приставили половинку к половинке, один глаз выше другого, розовый нарост носа с черными рваными ямами ноздрей перекошен и страшен; вместо рта малиновые кусочки рассеченных губ — одна выше другой. Я смотрю в черные маслины глаз дамы в синей шляпе — и мне вдруг становится горько и досадно… Я сейчас вам покажу кое-что… это все карандаш…
Он быстро вернулся, неся большую синюю папку. Положил ее на пол, развязал и, придерживая ее левой рукой, поднял правой рукой большой лист ватмана… и мы ахнули. Этот карандашный рисунок перенес нас в совсем иной мир творчества!..
— О, как это прекрасно!
— Чудесно! Изумительно!..
Я показал их вам, советским людям, потому что знаю: вы это понимаете… А наша рафинированная публика этого не понимает!
— Этой рафинированной публике нужна вот эта дама в синей шляпе?
Он кивает, пожимая плечами: да, это так".
Каждый прочитавший эту статью воскликнет: "Экий наглец Пикассо! Наконец, опубликовано его признание в раболепстве перед публикой. Подозревали, что он — "чего изволите", это было предположение, но вот теперь он сам признался в неискренности своего художества и в услужении вкусам сомнительной публики и торгашей". Рабское "чего изволите" всегда считалось позорным, особенно же если сам автор осудил себя навсегда. Однажды латинский поэт признался: "Бедность заставила меня писать стихи". Но поэт был подлинный творец, и ему нечего было признавать, что стихи его писались в рабскую угоду невеждам. Многие поблагодарят Караваеву за ее правдивое, знаменательное осуждение неискреннего, иначе говоря, поддельного искусства, хотя бы и раззолоченного прессой.
Да, странно слышать о раболепности искусства от самого художника. Столько сейчас говорится о свободе искусства, что самопризнание в служебности звучит дико. Преступно огрублять вкус народа. Впрочем, будем надеяться, что раздадутся отважные, свободные голоса и эфемериды отлетят. Иначе, к чему все культурные сообщества, если они будут подавлены темным безвкусием? Мрачны потемки на земле. Никогда еще не было столько смятения и смущения. Переживать это столпотворение нелегко. Если не смотреть ввысь, то некуда и обратиться. "Аграфы" в буквальном переводе значит "незаписанное". Греческое слово, вероятно, употребляется в разных языках. Аграфы также называются пряжками. Помню в Париже забавный разговор двух профессоров. Один, археолог, говорил о старинных пряжках, а другой, историк — о священных преданиях. Довольно согласно каждый говорил о своем предмете, пока я не нарушил странную беседу, сказав: "Да вы говорите о разных предметах". Аграфисты сконфузились. Я жалел, что прервал оригинальный диспут.
Еще пакет от Вас с журналами — любопытно. Редкое совпадение — три конференции в Дели. Азийская конференция, художественная конференция и конференция искателей истины. Всем даны мои приветствия. На Азийскую конференцию из Москвы объявлены делегаты от 5 республик. Наверно, Святослав и Девика с ними встретятся. Вообще, великое нагромождение в Дели. Ко всему прочему еще и новый вице-король. Тут и конференции, и выставка, и вице-король, и мусульманские демонстрации, и стрельба, и военное положение. Можно сказать, полная чаша всякой всячины и строительной и разрушительной. Звали меня, но уж очень трудно теперь передвижение по Индии. Грозди висящих пассажиров напоминают кое-что из прошлого.
Тем наивным людям, кто еще не убедился в эпидемии вандализма, скажем: "Вот Вам вандализм в Канзас-Сити, вот Вам вандализм в Риге, вот Вам вандализм в Хайдерабаде". И все это без войны! В Хайдерабаде мусульманская дикая орда уничтожила наших одиннадцать картин. Две моих гималайских в таком изуродованном виде, что Святослав писал — починка невозможна. Вот только на нашем горизонте в трех частях света три диких вандализма. Кто же будет утверждать, что мир теперь защищен от вандализма?! Ничуть не бывало! Оргия дикости и жестокости. Эпидемия вандализма. Древняя пословица: "Куи пердере вульт — дементат" — "кого погубить захочет — лишит ума". Под смутными, сложными знаками прошло 24 Марта 1947-го.
Сказал наш лама: "Кругла или плоска Земля, но жить на ней стало трудно".
Привет сердечный всем друзьям. Привет Куренко — она такая даровитая. Каков ее муж? О ком еще слышно? Всем добрым друзьям, ведомым и неведомым, привет.
Сердечно…
1 апреля 1947 г.
Публикуется впервые
А.П.Х. (02.04.1947)
Дорогой наш А.П.
"А судьи кто?" — спросил я, прочтя Ваш рассказ, прилетевший вместе с письмом 18347. Есть зоологический вид двуногих, которых корежит всякое упоминание о подвиге, о добротворчестве, о новом строительстве. Затхлое огрубение, одичание прикрывается площадными лозунгами, вопит о свободе, а сами и сказать не умеют, что она такое. Где свобода искусства? Не то прискорбно, что двуногим не нравятся прекрасные вещи — "как баран на новые ворота", "как гусь на фортепьяно", давно сказал русский народ, — а то прискорбно, что Вам предлагали изменить конец, для которого все написано. В таком суждении скрипит непоправимая безнадежность, безвкусие. Вообще, ядовит воздух Шанхая.
Не менее, если не более, огорчительно случившееся в Вашем кружке. Ведь всего-то семеро и то уже пытаются уколоть друг друга, забывая, что в основе будет кощунство. Если среди отобранных друзей начнутся "дискуссии", то что же останется от сотрудничества и добротворчества? Истинное содружество прежде всего в понимании истинных побуждений друга. Иногда можно склеить разбитую вазу, но все-таки она будет склеенной, а иногда какой-то осколок не найдется — влагу не налить, и цветы засохнут. А сейчас весь мир в виде разбитой вазы, и каждая духовно здоровая ячейка будет особенною ценностью. Вы не написали нам сущность прискорбной дискуссии, и М.И. в своей записочке только помянула о ней. В чем дело? Кто?
Посылаю Вам два интересных документа: письмо из Москвы, полное действенного устремления к подвигу — какие там люди живут! — и копию статьи из советского журнала в Праге — видно, там мыслят иначе, нежели в Шанхае. Трудно сейчас в Америке, особенно русским. Только что получили письмо — рвутся уехать, ехать хотя бы в Индию, а не знают, каково здесь положение. Пожары, грабежи, убийства. И сие бедствие человеконенавистничества еще только начало. Хорошее издательство просит меня дать книгу "Искусство жизни". Это будет седьмая книга в Индии, видно, нужны такие памятки. Трудно искусство жизни при Армагеддоне Культуры. Жива ли Культура? Не отзывается.