Страница 26 из 108
— Если бы так, — я вспомнил о том, кто меня ждет, и поежился, — если бы так…
Я чувствовал себя опустошенным — немалая доля накопленной мощи оказалась израсходованной. Придется восстанавливать… и не думаю, что для этого хватит простого обеда.
Я посмотрел туда, где совсем недавно было логово монстра — в стене провала образовался пологий выход на поверхность с зеркально оплавленными и стеклянно светящимися стенками. По ширине в нем хватало места для разметки трехполосного движения. Однако…
Дрожь еще раз пробежала по моему разгоряченному телу, в летнем воздухе неожиданно закружились редкие снежинки, а раскаленный проход с гулким треском остывающей породы быстро пробежал весь спектр от лимонно-желтого до густо-вишневого, чтобы наконец угаснуть окончательно. Мгновением позже я таки сообразил, что мой организм самостоятельно принялся за восстановление истраченных энергетических запасов, не дожидаясь гипотетического обеда.
Остаток дня лучше посвятить анализу прочих возможных ситуаций. Гордон, успевший обрести обычную невозмутимость, приблизился, критически осмотрел мое лицо и провел вдоль него рукой.
Кожу защипало, и я машинально притронулся к лицу кончиками пальцев. Даже на ощупь можно было понять, что ожоги исчезают, а сквозь молодую, тонкую и нежную еще шкурку, немилосердно щекоча, пробиваются ростки спаленных бровей, ресниц и шевелюры.
Думаю, Эвелина сможет подыскать соответствующее местечко для небольшого отдыха. — рассудительно добавил Гордон.
А я совсем забыл о нашей милой распорядительнице и даже растерялся, когда она возникла поблизости.
— Ах, господа! Это было поразительно! — Эвелина взяла меня под руку. — Я много ждала от мистера Гордона, но вы, Дима! Вы… Незабываемо! Громовержец!
Откуда столько экзальтации? Ну спалили плюющуюся жабу, невелико достижение! Как ребенок, право! И выгладит не старше двадцати… Сколько же ей на самом деле?
— Не надо гадать, Дима! — Она смешно наморщила носик. — Даме столько лет, на сколько она выглядит.
По-моему, она имела в виду буквальный смысл выражения. Я зачем-то принялся превращать изодранный комбинезон в выходной костюм. Удалось не слишком. Эвелина рассмеялась и перенесла нас в садовую беседку, увитую плющом и диким виноградом. Солнце вновь вернулось в зенит, стало быть, обедать будем вовремя. Благодаря недолгой медитации нашей хозяйки возник накрытый стол, и я подумал, что слуги, кишащие во дворце, лишь необходимый антураж. То, что называется «Noblesse oblige». За столом она по-прежнему была необычайно оживлена и даже рассказала анекдотец, вызвав улыбку Гордона и мой ошарашенный взгляд.
После обеда мы перенеслись в библиотеку, где мрачность обсуждаемых тем вернула ей прежние двадцать пять. Тут уж не до веселья, когда речь зашла о методах защиты от симпатической магии, как то вбитые в твой след гвозди из гроба, или изгнание безумных астральных сущностей, квинтэссенция бессмысленного разрушения. А похищение тел и захват душ в астрале — как раз то, во что я чуть не влип в тренировочном зале — и прочая столь же приятная гадость? К концу дня моя бедная голова распухла и забастовала.
Заметив это, мистер Гордон вдруг вспомнил о неких неотложных делах и предложил расстаться, пообещав напоследок всемерную поддержку на конгрессе. Я же решил проводить Эвелину, и прощались мы в полутемном коридоре. Повинуясь неясному импульсу, я обнял ее за талию. Она приподнялась на цыпочки и, обвив руками шею, коснулась губами щеки. Я прищурился: ей вновь было не больше двадцати. Эвелина осторожно высвободилась из моих объятий и отступила назад. В полутьме коридора ее глаза загадочно мерцали. Она молчала, а я с характерной для подобных мне недотеп растерянностью откланялся и отправился восвояси.
На камине, видимая из любой точки комнаты, стояла фотография. Четырехлетний ребенок на материнских руках. Несбывшееся счастье. Четырнадцать лет разлуки, и что потом? Скорее всего ничего. Что может быть горше утраченной любви?..
Что-то я размяк! Пришлось одернуть самого себя — не пора ли вспомнить о причине моего сюда возвращения? О дамах мы с Андреем как-то и не разговаривали. Все больше о Черном и методах борьбы с оным. Алтарь в моем мире разбит, но кто-то уже готовит его здесь. И неизвестно, чье тело станет Вратами. Можно считать, что мне повезло: есть шанс предотвратить захват. Это важней любой привязанности. И все же сердце саднило…
Утро последнего мирного дня. Гробить его на занятия магией не хотелось абсолютно, и для поправки расстроенной нервной системы я отправился медитировать в собственную комнату. Покидать физическую оболочку с каждым разом становилось все легче, и через пару минут мой дух выпорхнул в окно, дабы прогуляться по городу, познакомиться с которым во плоти постоянно не хватало времени.
Крепость, некогда принадлежавшая предкам Эвелины, господствовала над местностью, расположившись на приречных холмах. Сам город лежал ниже. Узкие извилистые улочки исторического центра напоминали о его многовековом прошлом. Настоящий туристический заповедник. К старому городу примыкал деловой центр, а дальше тянулись спальные районы. Все как у нас.
В астральной плоскости город выглядел не менее оживленным: мелькали радужные вспышки рождений, превращаясь в роддомах в настоящий фейерверк, около многоэтажек неприкаянно болтались духи недавно умерших, не успевших последовать Зову, тени колдунов целеустремленно неслись по своим колдовским делам.
Я спустился пониже.
— Постойте, молодой человек! — тут же послышалось от крыльца небольшого частного домика, притулившегося на окраине.
Я тормознул и приблизился. На крыльце сидел дедок в пестрой деревенской рубашке, валенках и заплатанных на коленах штанах. Умилительное зрелище.
— Будь здрав, гостюшка, — дедок привстал и сдернул с лысины картуз, — уважил старика, не погнушался! А я, вот, вижу — кто-то новый летит, дай, думаю, спрошу, что в мире новенького…
Душа была до того приземленной, что даже обрела некую материальность.
— Сложно вам ответить, я и сам здесь недавно.
— А по какой надобности, ежели не секрет? — напирал эфирный дедок.
— Да ты не из русских ли будешь, хозяин? — спросил я в свою очередь, уходя от ответа.
— Неужто земляк? — восхитился дед. — То-то гляжу, говор знакомый! Вологодский я, сынок, вологодский! Сын у меня непутевый — зря я его ведовству-то учил! — нашел себе невесту, оболтус, леший знает где, да и уехал сюда, к ней. А я, вот, помер да и думаю: надо бы посмотреть, как младшой живет — при жизни-то не сподобился! Посмотрел, а тут все чисто не ладно! Нет настоящего хозяина в доме — молодые все в делах, внуки без присмотра растут. Негоже так! Вот и прижился. Что мне эти высшие сферы? Хлопотно больно. Не по мне…
— Значит, в домовые пошел? — весело поинтересовался я. — Поесть-то хоть дают?
— А зачем мне еда-то, неживому, — усмехнулся дед в ответ. — Суеверия все это! Лишь бы лад в семье был, о том стараюсь — чтоб у хозяйки ничего не пригорало слежу, меньшому сны толковые по ночам подсовываю… еще чего по мелочи… хватает дел-то… а и заболтал я, наверное, тебя, небось, спешишь куда?
И таким домашним показался мне этот дед, что выложил я ему все как на блюдечке. Никого к себе не подпускал, от Андрея отпинывался, а тут как прорвало.
— Тяжко тебе… — сочувственно покивал головой дед, дождавшись окончания рассказа. — Тока не всегда, сынок, впереди войска-то сильнейшие идут… Бывает, что и те, кто в строй первым встал. Другое помнить надо: не сам за себя — люди за тобой. Не осрамись, сынок! Землю нашу не осрами!
Черт бы побрал этого деда с его великоросскими принципами — до печенок пробрал и слезу вышиб!
— На Руси сейчас другие порядки — правозащитники все больше о приоритете личности перед обществом кричат, — зло заметил я и, видя его непонимание, пояснил: — «Своя рубашка к телу ближе», если попросту.
— Не про тебя сказано! — Дед аж сплюнул от досады. — Люди всякие бывают, да не на каждого равняться надо! Тех, кто за кус пожирней из подворотни гавкать любит, всегда немало было! У каждого своя стезя. Тока о шкурных интересах думать — много ли чести? Меньшой-от тоже счастья искать поехал, а дома, на Вологодчине, земля бурьяном зарастает…