Страница 35 из 156
“Ждите меня через два часа”, — сказал Камов.
Проходил час за часом, но от него не поступало никаких известий. Белопольский несколько раз включал микрофон, но ответа не было. Контрольная лампочка горела ровным светом, указывая, что на вездеходе станция включена и работает.
— Если бы был второй вездеход, — сказал Пайчадзе, — я отправился бы по следам Сергея.
— Если бы у нас даже был второй вездеход, — ответил Белопольский, — то вы все равно никуда бы не отправились.
— Почему?
— Потому что я не разрешил бы вам этого. В отсутствие Сергея Александровича я отвечаю за вас и за наш корабль.
Пайчадзе ничего не сказал на это. Он мельком взглянул на заместителя командира звездолета и стал ходить быстрее.
— Вы бы лучше легли, — сказал Белопольский.
Против всяких ожиданий, Арсен Георгиевич послушно исполнил его совет. Он лег и вплоть до восьми часов не произнес больше ни одного слова.
Мучительно тянулось время. Я ни на секунду не отходил от окна, до боли в глазах всматриваясь в ту сторону, откуда должен был появиться вездеход. Моментами мне казалось, что я вижу на горизонте его белый корпус; сердце начинало стучать частым ударами, но проходили мгновения — и все исчезало бесследно.
Прошел назначенный самим Камовым час его возвращения. Вездехода не было. Контрольная лампочка на радиостанции по-прежнему горела, и это было, пожалуй, мучительнее всего.
Что там случилось? Где Камов? Что заставило его покинуть вездеход на столь долгое время?..
“Жив ли он?” — невольно приходил на ум страшный вопрос.
Шло время… Я боялся взглянуть на часы. Осталось совсем немного. “Звездолет должен взять старт точно в назначенную минуту, что бы то бы ни случилось”, — настойчиво звучит в ушах голос Камова. И ответ Белопольского: “Обещаю вам это”.
Как решится Константин Евгеньевич исполнить свое обещание?..
Я знал, что он вынужден будет решиться. Недостаточная скорость корабля делала нас пленниками графика. Звездолет не мог задержаться на Марсе. Это привело бы к гибели всей экспедиции. Если Камов не явится вовремя, Белопольскому ничего не останется, как только лететь на Землю без него. Как ни ужасна гибель товарища, но губить остальных членов экипажа и этим самым нанести тяжелый удар всему делу звездоплавания было бы совершенно бессмысленно.
В обсерватории царила полная тишина. Каждый из нас замкнулся в себе, боясь заглянуть в глаза другого, чтобы не прочитать в них своей невысказанной мысли.
Первый не выдержал и нарушил молчание Белопольский. Он вдруг вскочил и стремительно подошел к окну. Несколько минут он пристально вглядывался вдаль странно неподвижными, застывшими глазами. Крупные капли пота блестели на его лбу.
Что переживал сейчас этот человек, которому выпала судьба произнести страшное слово? Он был заместителем командира звездолета, а сейчас его единственным командиром. Ему предстояло дать команду: “В путь!”, равносильную смертному приговору отсутствующему товарищу.
Он обернулся и сказал очень тихо:
— Осталось двадцать минут!
Я вздрогнул всем телом. Пайчадзе не пошевельнулся. Мы оба не ответили.
— Приведите сюда Бейсона. — Белопольский обращался ко мне.
Привести Бейсона… Так вот кому придется заменить на корабле Камова! Мы вернемся на Землю вчетвером, как и прибыли сюда.
Я открыл дверь каюты и сказал:
— Идите за мной!
— Корабль улетает с Марса? — спросил американец.
Я ему ничего не ответил.
Все это время я старался не смотреть на часы, но теперь не мог оторвать от них взгляда. Я видел, что Пайчадзе тоже смотрел на них. Стрелка неуклонно и, как мне казалось, очень быстро приближалась к цифре восемь.
— Наденьте шлемы! — по-английски сказал Белопольский. Ему не хотелось два раза произносить эту страшную фразу. Он протянул шлем Бейсону. Я заметил, что это был его собственный шлем. Тот, который принадлежал Камову, он оставил себе.
Итак, все кончено! Мы улетаем!..
— Константин Евгеньевич, — прошептал Пайчадзе.
Белопольский вопросительно посмотрел на него, но Арсен Георгиевич не сказал больше ни одного слова.
Прошла бесконечно длинная секунда.
— Хорошо! — сказал Белопольский. — Я буду ждать еще двадцать минут.
Пайчадзе вдруг встал и сказал громко и отчетливо:
— Вездеход мог сломаться. Сергей Александрович ждет нас.
Белопольский молча указал на красную лампочку радиостанции и тихо произнес одно только слово:
— Воздух!
Смуглое лицо Пайчадзе стало серым. Мы оба сразу поняли, что хотел сказать Константин Евгеньевич.
Индикаторная лампочка неопровержимо доказывает, что рация вездехода в полном порядке. Раз приемник молчит, — это значит, что Камова нет в машине. В атмосфере Марса дышать нельзя. Запас кислорода в резервуаре, который он должен был взять с собой, выйдя из вездехода, мог обеспечить его на шесть часов. С момента последнего разговора прошло уже больше пяти. Значит, у Камова осталось воздуха меньше чем на час.
— Надо искать! — сказал я.
Белопольский ответил каким-то чужим, деревянным голосом:
— Хорошо! Звездолет будет искать своего командира еще десять минут. Бейсон внимательно прислушивался к непонятному для него разговору.
Он, несомненно, чувствовал страшное напряжение, царящее на борту корабля, но не мог понять его причины.
— Где мистер Камов? — спросил он.
Пайчадзе, стоявший к нему спиной, стремительно обернулся.
— Слышали приказ командира звездолета? — с бешенством в голосе спросил он, забыв, что Бейсон не мог понять русской речи. — Наденьте шлем! Прекратите разговоры!
Американец в замешательстве посмотрел на меня. Я повторил команду по-английски. Бейсон молча повиновался.
Стрелка быстро бежала по циферблату. За окнами корабля стало темно. Наступила ночь.
— Надеть шлемы! — вторично раздалась команда.
На этот раз я обрадовался ей. В том, что Камов не вернется, не приходилось больше сомневаться. Оставалась единственная надежда найти его сверху. Мощный прожектор корабля осветит нам местность.
— Занять сетки!
В обсерватории были заранее подвешены специально предназначенные гамаки. На Марсе не было стартовой площадки, и корабль будет менять направление полета.
Белопольский занял место у пульта. Его сетка осталась пустой.
Даже при первом в моей жизни старте — с Земли я не испытывал такого мучительного волнения…
Я неотрывно смотрел в лицо нашего нового командира. Оно по-прежнему было очень бледно, но казалось сосредоточенно спокойным.
Каким, вероятно, нечеловеческим усилием воли он сумел заставить себя быть спокойным!..
Задрожал корпус корабля. Гул двигателей, нарастая, усиливаясь с каждой секундой, заполнил собой, казалось, весь мир, всю Вселенную.
Звездолет тронулся с места.
Но он был еще на поверхности Марса.
Белопольский нажал знакомую кнопку. Он убрал колеса.
Значит, мы в воздухе!
Молниеносное движение рук… Могучие двигатели смолкли, и тотчас заработал “атмосферный”. Стремительный взлет корабля был прерван, и, послушный своему командиру, он уже спокойно летел над планетой, как и пять дней назад.
И я, и Пайчадзе мгновенно соскочили с сеток и кинулись к окнам. Звездолет описывал широкий круг, возвращаясь к месту, откуда только что взлетел. Луч прожектора позволял отчетливо видеть все подробности. Промелькнуло озеро и площадка, где стоял наш корабль. Я заметил даже стальной обелиск с рубиновой звездой на вершине. Скорость корабля была настолько велика, что памятник мелькнул на короткое мгновение. Но Белопольский не мог уменьшить ее, — звездолет врезался бы в “землю”.
Мы летели к югу, в ту сторону, куда ушел вездеход Камова.
Через четыре минуты, пролетев больше ста километров, звездолет повернул обратно. Лететь дальше не было никакого смысла. Вездеход мог находиться не больше как в восьмидесяти километрах от нашей бывшей стоянки.
Сто километров туда, сто километров обратно и опять сто километров по первому направлению.