Страница 75 из 103
Выбрать надежность на этих условиях мог только дурак. Неужели Косыгину нельзя это объяснить? Тактично. Без лишних слов. “Товарищ Косыгин…” Но Лебедев теряет силы. Он смотрит на часы в полумраке. Он уже не первый час ожидает здесь, в этом лабиринте. К боли в костях прибавляется лихорадка, поднимающаяся в его истощенном теле, словно горячий туман. На лбу его сырая пленка, а мысли в голове теряют ясность, начинают плавиться, смешиваясь друг с дружкой.
Еще одна клетка легкого. Одна случайность за другой, одна за другой. Среди миллиардов клеток в легких Лебедева найдется несколько миллионов таких, где смола диол-эпоксида от сигарет пристала не к гену ras, а к гену на хромосоме номер 17, той, что заставляет клетку в срочном порядке покончить с собой; а среди этих миллионов найдется несколько тысяч таких, куда критическая капелька ворвалась как раз вовремя, чтобы приземлиться на нить ДНК в разгар деления клеток, и образовала другую такую же. Итак, по миллиардам клеток, чьи вспученные окошки, состоящие из липидов, смотрят на каналы легкого, там и сям разбросаны в случайном порядке тысячи таких, где отвечающий за самоубийство ген на хромосоме номер 17 — впоследствии его назовут р53 — не работает. Вот одна из них. В нее-то после пятидесяти лет приятного дыма “Казбека” и влетает еще одна случайная молекула вязкой массы, направляется прямо к ras, чтобы все спутать, превратив жизненно важную Г в Ц; к тому же она оказывается тут как раз вовремя, успевает избежать фермента-редактора и создать собственную копию в новой клетке.
А это уже страшно. Новая клетка, которой командует мутировавший ген ras, становится опухолью, ничем не сдерживаемой, вышедшей из-под контроля защитных механизмов тела, готовой размножаться все дальше и дальше, неостановимо, жадно, совершенно не заботясь о том, как она повлияет на легкие Лебедева и на самого Лебедева.
Достаточно, чтобы это произошло один раз.
Лебедев снова начинает кашлять и на этот раз не может остановиться. Дальше идти некуда, этому нет конца — все равно, что вытянуть руку, пытаясь восстановить равновесие, и обнаружить, что стены, на которую можно опереться, больше нет. Он проваливается в кашель, все глубже и глубже. Там, внутри, сплошная слизь, воздуха нет, выхаркнуть комок той гадости, что забила горло, он не может, не может и прекратить борьбу за то, чтобы сдвинуть ее с места. Он задыхается. В ушах ревет. Перед глазами все усеяно множащимися звездочками, светящимися, слипшимися по всей ширине коридора, в этом затемненном сфумато. Он роняет голову между колен. Кашель, кашель, кашель. Паника, а за ней — порог, и туда, в туманное безразличие. Потом препятствие высвобождается, вываливается — полный рот, отвратительный, металлический вкус. Утереть трясущимися руками; сплюнуть; утереть.
— Товарищ!
Его зрение проясняется до темноты. Она стоит над ним, протягивая стакан с водой, пристально глядя на него с невольной жалостью.
— Вам домой надо, — говорит она.
— Я подожду, — отвечает он. — Неважно сколько.
— Нет, — говорит она, — вам надо домой. Вы что, не понимаете?
Карцинома в основных дыхательных путях вызывает затрудненное дыхание, потерю веса, боль в костях, груди и брюшной полости, хрипоту, затрудненное глотание и хронический кашель. Распространение метастаз в позвоночник, печень и мозг является обычным ходом болезни; после этого дальнейшие симптомы могут включать в себя мышечную слабость, импотенцию, нечеткую речь, затруднения при ходьбе, потерю моторной координации, слабоумие и припадки. Радиотерапия оказывает ограниченный эффект. Накопление жидкости позади препятствия в легком в конце концов приводит к пневмонии и смерти.
Это, к сожалению, установлено наверняка.
2. Милиция в лесу. 1968 год
— Мама! Послушай-ка, — сказал Макс — он сидел за столом, прислонив свою книжку к банке с рябиновым вареньем.
Макс не проявлял выдающихся способностей к алгебре, в шахматы играл не особенно хорошо, не мечтал о том, чтобы смотреть в телескопы, не глядел жадными глазами на Вычислительный центр, подобно многим детям в Академгородке. Максу нравилось читать, читать, читать — все, что попадется в руки, от глупых стишков до приключенческих рассказов, а особенно — все труднопроходимое, острое, все, что давало ему пищу для размышлений. Лучшего подарка, чем книга, для него нельзя было придумать. Он смеялся взрослым шуткам, которые, как ей казалось, пока еще не способен был понимать, и по его неожиданно басовитым смешкам она ясно представляла себе мужчину, которым он станет, мужчину, которому если и суждено в чем-то добиться успеха, то в области слов. Это ее беспокоило. Здесь было прекрасное место для подрастающего физика, но для подрастающего поэта? И есть ли такие места вообще? По крайней мере дома, в Ленинграде, ему было бы лучше. Эта мысль не покидала ее: о том, какие преимущества он, ее маленький заложник, которого она, принимая решения, таскает за собой повсюду, может получить, если сегодня все пройдет так, как она ожидала.
— Мама!
— Что?
— Знаешь, я уже к концу книжки подхожу, это научная фантастика, и там у них есть такое место, которое исполняет желания, как золотая рыбка, только тут инопланетяне со своей техникой, и это очень опасно. Ну вот, значит, там один глупый человек и один сильный, и глупый сразу как бросится и давай загадывать. Загадал такое огромное желание, чтобы все во всем мире были счастливы, но тут его эта инопланетянская штука раздавила. Вот я и думаю, может, это на самом деле эта самая… ну, как ее…
— Метафора?
— Что? Я имею в виду, такая вроде картинка перевернутая. Ну, понимаешь. Нашей жизни.
— Покажи-ка.
Зоя облизнула пальцы, и Макс протянул ей книжку через стол, на котором стояли черный хлеб и кефир. “Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!.. Счастье! Даром!..”
Она перевернула книгу, взглянуть на корешок. “Пикник на обочине”. Ну-ну.
— Может, это совпадение, — сказал Макс.
— Нет, не совпадение. Это автор умничает, совсем как ты. Ладно, давай, литератор. Быстренько, раз-два. Пошли, пора уже.
У входной двери квартиры Макс, как обычно, обреченно продемонстрировал, что в его ранце лежат домашняя работа, тетрадки, учебники, карандаши. В десять лет он терял предметы с такой потрясающей легкостью, что казалось, будто все сумки и карманы, к которым он имеет какое-либо отношение, соединены с потайными выходами из космоса повседневности. Он взял привычку разводить руками и поднимать брови, когда вещи исчезали, изображая озадаченность, словно фокусник на сцене, и вряд ли это нравилось его учительнице.
Она надела пальто поверх лабораторного халата, они завернулись в шарфы, натянули перчатки и шерстяные шапки. Стоял конец зимы, но все равно на улице было около минус пятнадцати, сухой сибирский холод.
Улица Терешковой была взбаламучена и представляла собой море замерзшей черной грязи. Лучше пойти в школу другой дорогой, позади и между многоэтажек, по снежным дорожкам, над которыми высились деревья. Снег был уже старый, скрипел и хрустел под ногами. Небо было сланцевотемным. Из дома впереди слева по-прежнему поднимался столб пара, из окна квартиры, где доведенный до отчаяния жилец раскроил трубу парового отопления, чтобы стало немного теплее. Их дыхание поднималось столбами поменьше. Нос Макса заострился, превратившись в ярко-розовую точку. Мимо, между черными вертикалями сосен, пронеслась на лыжах стайка программистов — вжик-вжик-вжик. На ту сторону Морского проспекта, по хрустящей корке, туда, где в полумраке светились темно-красным и охрой дома повыше качеством, а обшитые деревом балконные лоджии посверкивали огоньками, словно окошки гарема из “Тысячи и одной ночи”. Выше по холму, там, где Президиум, только-только поднималось над горизонтом солнце — апельсин-королек; внизу, там, где Обское море, во тьме почти ничего не было видно. Зимой самые закаленные катались у берега на коньках, еще во льду имелись проруби для подводной рыбной ловли.