Страница 11 из 62
К полуночи мы все улеглись спать в нашем так называемом лофте, и началась самая длинная в моей жизни ночь. Все машины, проезжавшие под нашими окнами, похоже, потеряли глушители, а когда очередная электричка на восьмидесяти милях в час резко заворачивала за угол, раздавался леденящий душу скрежет. С учащенным сердцебиением и стиснутыми зубами я выслушивала вздохи и раздраженное ворочанье с надувного матраса. В конце концов я уснула — знаю это точно, потому что в пять утра, вздрогнув, я вскочила и увидела маму в ночнушке. Она стояла у окна и что-то яростно шипела, грозя кулаком подъемному крану, который тащился мимо наших окон и громко бибикал, полагая, что несметные толпы прохожих в пять часов утра стремятся броситься под его колеса.
Проблемы начались с утра, когда выяснилось, что грузовая компания (что неудивительно) потеряла наш заказ. «Это же Нью-Йорк, чего вы ждали?» прокомментировал мой братец Хитклиф. (Его имя Джордан, а вовсе не Хитклиф. Техасцы шотландско-ирландского происхождения не называют своих рыжеволосых сыновей Хитклифами. Это я его так зову: мне это кажется забавным, потому что он, против обыкновения, начинает злиться, да и вообще имя Хитклиф соответствует его невозмутимой натуре.)
Хитклиф — такой парень, которого любой возьмет секундантом на дуэль, напарником в пожарную команду, кандидатом в вице-президенты в предвыборную гонку или партнером в реалити-шоу, где нужно говорить на иностранных языках, прыгать с высоких скал и есть жуков. Невозможно представить, что он кричит на обслуживающий персонал в телефонную трубку или устраивает истерики на платформе метро — то, что регулярно проделываю я. Из-за этого, а также потому, что Эрик мучался с похмелья по моей вине, я взяла с собой в транспортную компанию Хитклифа. И проблема решилась очень просто.
С Хитклифом все прошло как по маслу. Осталось решить, что делать с Салли.
Все лето моя подруга Салли жила со своим новым дружком из Британии, который писал диссертацию и пытался устроиться на работу в ООН. Но недавно при подозрительных обстоятельствах он вернулся домой, «через океан» (меня всегда раздражала эта его фразочка), и Салли пришлось переехать в старую квартиру, где она жила раньше. За последние несколько лет она неоднократно то въезжала туда, то снова оттуда выезжала. Раньше Салли училась в еврейской религиозной школе, а студенты таких школ в Нью-Йорке, даже после того, как бросили учебу, все равно имеют доступ к замечательным квартирам довоенной постройки в Верхнем Вест-Сайде. Потому что ученики разъезжаются кто в кибуц[15], кто в колледж, а тем, кто остается, приходится подыскивать себе соседей. Единственным недостатком было то, что жильцы бесконечно менялись, а это создавало в квартире не очень-то домашнюю обстановку, да и с мебелью возникали проблемы. Поэтому Салли собиралась прислать к нам в Бэй-Ридж грузчиков после обеда и забрать наш громоздкий диван. Я звонила ей на мобильник снова и снова, но трубку она не брала. И только потом, уже выходя из квартиры, мы услышали по радио сообщение об убийстве пяти человек в пригороде Мэриленда — а именно там живут ее родители.
— О нет, — ахнула я.
— Да все с ними в порядке, — сказал Эрик.
— Надеюсь. Если ее родителей застрелили, куда мы денем этот дурацкий диван?
— И зачем ты это затеяла? — со вздохом спросила мама, когда мы свернули на Белт-Парквей с Шестьдесят девятой. Мы ехали мимо спокойных кварталов с лужайками возле домов, мимо громадного зеленого парка, откуда открывался прекрасный вид на мост Веррацано (где друг Джона Траволты покончил с собой в «Лихорадке субботнего вечера»), на нью-йоркскую гавань и вырастающий за ней Стейтен-Айленд.
Тем же вопросом мама донимала меня по поводу кулинарного проекта, и с тем же результатом. Это было невозможно выразить. Не могла я объяснить того чувства душевной пустоты, что возникло у меня в метро тогда вечером, когда поезд опоздал на сорок минут и на платформе столпилась куча народу. Не могла описать этого чувства изоляции от мира, точно меня замуровали в тоннеле метро, того самого метро, которое каждое утро выплевывало меня на серый тротуар, кишащий людьми в деловых костюмах, а вечером — на безлюдный, отрезанный от всего и безнадежно скучный тротуар в Бруклине. Не могла объяснить, почему мне казалось, что я больше не выдержу, а наш с Эриком брак уж точно. Да и объяснения всему этому, пожалуй, и не нашлось бы.
Мама хорошо знала, что ждет ее в квартире, поскольку сталкивалась с этим не первый раз, а еще из-за неприятного случая, который произошел две недели назад. Наша хозяйка из Бэй-Ридж, милейшая женщина с сильным бруклинским акцентом, которая развлекалась, делая из старых фотографий открытки с плоскими шутками о старости и сексуальной жизни женатых, приперлась в квартиру. Мы, разумеется, не собирались ее туда пускать, по крайней мере, до тех пор, пока я не найму кого-нибудь зашпаклевать дыры от гвоздей, отмыть плиту и установить на место оторванный керамический полотенцесушитель. Но она открыла дверь своим ключом, вошла в квартиру и оставила сообщение на нашем автоответчике. Она была в ужасе. И собиралась заменить плиту. (Притом что плита работала нормально.) Не надо вызывать уборщицу — забирайте свои вещи и убирайтесь вон. Вот что она сказала.
Разумеется, после этого я позвонила маме в истерике, икая и рыдая, и мы проговорили почти час. Так что мама знала, что ее ждут проблемы.
На самом деле все было не так уж плохо. Не было ни запаха, ни крыс, ни червей. (Черви, а точнее, личинки появятся потом.) Униженная, но гордая, я, несмотря на протесты хозяйки, решила навести порядок. Если мы хотим произвести впечатление ответственных жильцов, а не белой швали, нам предстояла большая работа. Несколько часов мы оттирали грязь, красили, подметали и убирали мусор. Мама даже вымыла поддон под холодильником. А я и не знала, что под холодильником есть поддон. Наконец в квартире не осталось ничего, кроме громоздкого раскладного дивана. Часы показывали полчетвертого, и — я совсем забыла — на тот вечер у нас были билеты в театр. Эди Фалько и Стэнли Туччи в мюзикле «Фрэнки и Джонни». Восемьдесят баксов с носа.
— И что нам делать с этим диваном?
— Салли не звонила? — спросил папа.
— Нет. — Я старалась не злиться на нее, ведь если ее мать убили в супермаркете, мне потом будет очень стыдно за то, что я раскудахталась из-за какого-то дивана.
— Ну что ж, — бодро проговорила мама, — не хочет, не надо. Отвезем диван в «Гудвилл»[16], и делу конец.
Поскольку наш древний «форд-бронко» девяносто первого года и без того был нагружен до предела, мы с мамой поехали вдвоем. Папа с братом и Эриком должны были отправиться на поиски благотворительной организации, чтобы отдать диван и отпустить грузовик, а мы с мамой доедем до Лонг-Айленд-Сити, разгрузим вещи, и у нас как раз останется время привести себя в порядок перед театром. Мы сели, завели машину и тронулись.
При въезде на магистраль из Бруклина в Квинс, перед самым тоннелем Бэттери, открывается замечательный вид — гавань со сверкающей водой, панорама Нижнего Манхэттена на горизонте, живописный квартал Кэрролл-Гардене… Но мне это место запомнилось не этим. Я помнила, что даже при лучшем раскладе на пересечении шоссе Гоуэнус и Проспекта бывают пробки; что магистраль поднимается в крутую горку, а там всего одна полоса и некуда съехать. Это одно из тех мест, где не дай бог заглохнуть.
Что было дальше, вы, наверное, догадались.
Не вникая в подробности, скажу, что в театр мы с мамой так и не попали. Когда вежливые индусы, от которых, однако, было мало проку, оттащили нас на буксире к заправочной станции на Атлантик-авеню, я посадила покрытую слоем дорожной пыли маму в такси и прождала несколько часов, пока буксир не отвез меня и мою бесполезную машину обратно в Квинс. Вернувшись в квартиру, мама обнаружила у двери опрокинутый диван, который перегородил лестничную площадку. Видимо, поиски отделения «Гудвилл» не увенчались успехом. Для женщины, которая ни разу не пожаловалась за весь этот трудный день, хотя и не отличалась особым терпением, это оказалось последней каплей. Она устала, у нее болели ноги, она была вся в грязи. Прислонившись к дивану, она зарыдала.
15
Сельскохозяйственная коммуна.
16
Благотворительная организация.