Море согласия

Внешне гостьи будто бы жалели евнуха, но смотрели на него, как на шайтана, вырвавшегося из ада, чтобы напугать на этом свете живых. Одна лишь Кейик-эдже заглянула на евнуха по-иному. Как-то приехала она со слугами к Бостан-эдже, честь-честью поздравила ее с возвращением невестки, угостилась и тотчас попросила, чтобы ей показали шайтана.

— Аю, Кейк-эдже! Да какой же он шайтан? — обиделась старуха. — Душа у него, как у новорожденного. Его не обидеть — он тебе век служить будет. — Бостан-эдже повела знатную гостью к черной кибитке, где трепал овечью шерсть Черный Джейран. Остановившись поодаль, жена Кията с пониманием дела разглядывала евнуха, и с каждой новой секундой ее охватывало честолюбие. «Именно богатых ханш и отличает от простых женщин то, что они содержат собственных евнухов», — думала она с завистью. Заговаривать, однако, о том, что могла бы купить евнуха, Кейик-эдже сама не стала. Ушла, пожелав счастья и благополучия этому дому. А на другой день явился от Кейик-эдже слуга. С деловитым видом подсел он к Кеймиру, порасспрашивал о том о сем и предложил:

— Кеймир-джан, извини, если скажу тебе неугодное. Но я — раб своей госпожи и должен выполнять все ее повеления.

— Говори, я не обидчивый, — отозвался с безразличием пальван.

— Кейик-эдже хочет, чтобы ты продал ей Черного Джейрана.

Пальван свирепым взглядом окатил слугу, но от ругани удержался. Подумал: «Что возьмешь с батрака, тем более — он извинился, прежде чем высказать пакость!» Из груди пальвана вырвался холодный смешок:

— Я людьми не торгую. А если бы торговал, то все равно на этого евнуха не имею никакого права. Я — не господин ему. Он сам ко мне пришел, по доброй воле, да еще счастье мое с собой принес,

— Кеймир-джан, тогда позволь, я поговорю с евнухом сам?

— Это твое дело, — усмехнулся Кеймир и встал, провожая настороженным взглядом слугу, который направился к черной кибитке. Пальван видел, как посланник Кейик-эдже подошел к кибитке, вызвал евнуха, стал говорить ему что-то. А дальше произошло то, что даже не предполагал увидеть Кеймир. Евнух поставил руки на бедра, присел на корточки, захохотал, снова выпрямился, схватил слугу за ноги, раскрутил и бросил к агилу. Тот перевернулся несколько раз через голову и с паническим воем кинулся бежать прочь. Пальван, ошеломленный происшедшим, сначала перепугался, а потом закатился смехом, Бостан-эдже и Лейла, выбежавшие на смех Кеймира, никак не могли понять, что произошло. А когда узнали, обе присмирели. Бостан-эдже сказала, качая головой:

— Ох, Кеймир-джан, как бы эта Кейик не наслала на нашу голову беду. Власть у нее, сынок. Нажалуется Кият-хану.

— Ничего, эдже! Пусть у них власть. Но кто им дал право покупать чужие души?

О случае с покупкой евнуха стало известно во всех кочевьях острова. Батраки откровенно посмеивались над старой ханшей и хвалили Черного Джейрана. Булат-хан,

Мулла-Каиб и другие старейшины зло переговаривались: что и говорить, смелыми стали бедняки, дело до рук дошло. Ну, ничего, приедет Кият — во всем разберется.

Кеймир раньше всех других забыл о происшествии на его подворье. С евнухом теперь они были самые близкие друзья. Делил с ним все пополам. Кеймир даже отдал ему единственное теплое, шерстяное одеяло. За евнуха пальван не боялся. Больше беспокоило поведение Лейлы, С того дня, как увидела она Мир-Садыка, страх поселился в ней. По вечерам, едва начинало темнеть, она брала на руки сына и скрывалась в кибитке. Бостан-эдже пекла в тамдыре чуреки, кипятила чай на очаге, а Лейла боялась выйти, чтобы помочь ей. Сначала Бостан-эдже смеялась над странностью Лейлы, потом пообижалась немного, а теперь заговорила о табибе: не полечить ли невестку? Страшный дэв поселился в ее теле, мутит, пугает. Ночами ми Лейла, прижимаясь к Кеймиру, упрашивала} — Уедем отсюда. Мне страшно... Слышишь вой? Кеймир прислушивался к ночи, но ничего постороннего не улавливал его слух. Гудел ветер, шумело море, ревели ослы — все было обычным. — Ханым, почему ты трусишь? — смеялся он с тревогой. — Когда я здесь, разве кто-нибудь посмеет тебя тронуть?

— Они вернутся за мной, — шептала она. — Отец, Мир-Садык, Мерген...

Пальван, как мог, успокаивал жену. Поздно ночью она, наконец, засыпала. Днем была весела и подвижна, будто ночью не пугали ее никакие страхи. Но наступал вечер — и все повторялось.

Незаметно надвинулась осень. Засвистели в туйнуке (Туйнук — верхнее отверстие (дымоход) в кибитке) ветры. Летом на соленом озере не было работ — жара мешала. Теперь наступили холода. Тоже помеха. Батраки разбрелись по острову, рубили тамариск на топливо.

Забеспокоился о заготовке соли Мулла-Каиб. Перед отъездом Кият-хан наказал ему нарубить ее побольше: торги намечаются. Но мулла был человеком умеренным и любил умеренность в других. Он не принуждал челекенцев к каждодневному труду. По его соображениям, человек должен был жить, как ему указано всевышним. «Всякий поступок — говорил мулла, — идет от аллаха. Налетел ли голод или пронеслась буря — все во власти милосердного. И если даже ты споткнешься на ровном месте или заболит у тебя живот — обратись к всевышнему. Аллах создал людей — он о них и позаботится: накормит и напоит». Вот почему Мулла-Каиб равнодушно взирал на батраков-солеломщиков, если они сидели на краю озера и ничего не делали.

Теперь же все чаще и чаще он разъезжал по острову, напоминал, чтобы все шли на ломку соли. Скоро приедет Кият, и тогда ленивому несдобровать. Некоторые брали молотки, клинья, но шли неохотно. Другие посмеивались над муллой и занимались всяк своим делом. А когда он взывал к совести, находились и такие, которые вспоминали старое: что толку, что нарубим соли — все равно ничего не получишь. Людям помнилась стычка с Булат-ханом.

В один из дней Мулла-Каиб подъехал на своем жеребце к кибитке Кеймира.

— Хов, пальван! — позвал он, не слезая с коня, и когда Кеймир вышел, сказал ему: — Давай иди на рубку соли. Пойдешь ты — все за тобой пойдут. Кият скоро вернется, как бы чего не вышло.

— Ты что же думаешь, я Кияту соль буду рубить! — усмехнулся пальван. — У меня свой киржим, и сила своя есть. Обойдусь без него.

Мулла-Каиб уехал ни с чем. Кеймир постоял, подумал и решил, что, действительно, скоро приплывут русские купцы, можно заработать на зиму. К вечеру вдвоем с Черным Джейраном они впрягли в арбу верблюда и поехали на соляное озеро.

Человек двадцать возились — вырубали куски соли. Звон железа стоял над котловиной. Пальван с евнухом тотчас приступили к работе. К полуночи отвезли на берег арбу, в утром — вновь на озеро. Трудное занятие. Соляная пыль носится над озером, попадает в глаза, душит горько-соленый кашель, так и хочется выскочить на берег, бросить все и уйти прочь от этого гиблого места. Но где было видано, чтобы борьба за существование проходила легко: без пота и крови! И батраки работали: задыхаясь, кашляя и утирая рукавами слезы.

Купцы приехали после первого осеннего дождя. Две расшивы остановились в полуфарсахе от острова. Кеймир и Черный Джейран тотчас принялись грузить соль в киржим, чтобы отвезти ее русским. Дело спорилось. На помощь пришел Курбан, потом начали помогать мать пальвана и Лейла. Соседи подоспели. Часа через два Кеймир вывел свой парусник на глубину, и, обогнув остров с юга, приблизился к расшивам. На одной из них было четко выведено «Св. Михаил». Возле нее и остановился киржим пальвана.

— Эй, урус-ханы! — позвал Кеймир, увидев у борта русских рыбаков. Они копошились возле баркаса, видимо, хотели спустить его на воду и плыть за солью. Один из русских в тельняшке, с рыжей бородой, разогнулся.

— Чего тебе, джигит! Соль привез? Хорошо, хорошо... Сейчас возьмем!

Кеймир усмехнулся тому, как просто все получается, и посмотрел на берег. Там возле соляных куч толпились батраки и разъезжал на коне Мулла-Каиб. А левее были видны целые горы Киятовой соли. Там тоже виднелись люди. Наверное, Кейик-эдже ждала: вот сейчас к ней приплывут у русы.

Пока Кеймир подмаргивал евнуху: вот, мол, сейчас сдадим свой товар, и поглядывал на берег, из каюты вышел русский купец, нагнулся над бортом и спросил по-туркменски: