Страница 19 из 27
– А что девочкам моим сказать?
– Пусть ждут, вороны валенки вернут в Новый год с подарками для ваших дочек.
– А вы кто?
– Разве я вам не говорил?
– Нет.
– Я ваш дед Мороз.
– Ой.
Ева
Я маленькая девочка. Зовут Ева. Ум едва-едва проклюнулся. Недавно поняла: взрослые отличаются от детей. У них деньги. Они ими озабочены больше, чем нами. Мы сами по себе, без денег, они с деньгами и без нас. Мультфильмы хоть и муть, но подвиг соприкосновения с нами. Рост делу не помеха, как и худоба. Школа – сплошное издевательство. Скажем, люблю читать, но не в то время, когда им хочется. У нас во времени сдвиг по фазе. Фаза – любимое словцо отца. Он им, как перцем, в любое блюдо с перебором. Мама фыркает, мне такой факт не дозволен. Фартук, и к раковине – исполнять семейный долг. Дурость, семья не в этом. По вечерам родители загоняют в кровать, как в клетку зоопарка, и начинают вести взрослую жизнь. Не завидую, каждый раз одно и то же. Однообразие и занудство, две брови на серьезных лицах взрослых особей. Учат все кому не лень: от училки «дети, закройте форточки» до соседки, которая почти не ходит, но знает, как.
– Взрослые, дайте вздохнуть.
Молчу, молчу, конечно, мечтаю. Метры детской жизни помечены минами и ловушками взрослых, в которые они чаще всего сами и попадают, несмотря на усы, бороды и боевую раскраску щек. Вот, говорят, дети любят рисовать. Во-первых, заставляют, во-вторых, кого-кого, а взрослых от бумаг за уши не оттянуть. Порой кажется, Сальвадор Дали в сравнении с ними просто душка. Все с высшим образованием дураки. Это одно из моих самых тонких наблюдений.
– Не жуй громко, замуж не возьмут.
– Мама, подслушивать нехорошо.
– Локти со стола убери, сколько раз говорить.
– Локти не мусор, они вещь неловкая, а тут на виду.
– Отправляйся в угол, знаешь, ты кто?
– Знаю, украшение многоугольников.
Взрослые загоняют в угол себя, а от скуки и нас заодно. Мне что? Я Ева. У ребра самим Господом завещано стоять. А мой Адам пока в аду. Вот подрасту, узнает, что такое рай на пару с Евой.
Вчера наша «закройте форточку» отчудила. Собрала тетрадки и уткнулась. Думали, одумается, подождали немного и приступили к делам насущным. К концу урока совесть заела. Завертелась на стуле и давай орать:
– Итак, пишем тему, а заодно и форточки закройте. «Устаревшие суффиксы».
Звонок. Он всегда за нас. Не успела точкой ткнуть, он тут как тут. А надумала на этом уроке вот что. Подруг должно быть семь, по дням недели. Мне пяти недостает. Вот и ссоримся по пятницам. Ревность в дружбе не драма, но-но-но! Кстати, «но-но-но» – мое любимое словечко. Училке часто кажется, это эхо по классу прокатилось, она открывает фрамугу для потусторонних лиц. Эхо для уха, а если их четыре десятка, значит, это я!
– Девочка, покупай билет.
Банальная история по дороге от школы до дома:
– Тетенька, миленькая, нагнись.
– Говори, от салона секретов нет.
– Я вас очень-очень прошу.
Когда кондуктор подносит пыльное ухо к моим губам, вешаю лапшу слоями:
– Знаете, у меня покупалка не выросла.
– Это еще что такое?
– Покупательная способность. Женщина, не щипайте ребенка, у меня недовес.
– Что?
– Дефицит веса, понятно, гражданка, или справку показать?
Кондуктор понуро тащится в угол лапшу переваривать, я на сдачу показываю язык.
Транспорт – ерунда. Маму в школу вызывают. Вот кошмар так кошмар. Дело было так: я оборвала лепестки цветов на подоконнике во время контрольной. Ответы занудливы, вздорны: «да» и «нет». А цветы мне хором кивали: «Да-да, да-да». Вот и оборвала, чтобы не подсказывали.
– Дети, закройте свои форточки. Ева, где цветы?
– У цветов осень, опадают, бедняги.
– И потом, у тебя не детские ответы, завтра жду вместе с мамой.
– Нет-нет-нет!
– Ну, это слишком. Выйди из класса немедленно.
Вышла, разревелась от несправедливости. У нас и технички педагоги – схватила одна и к директору приволокла.
– Вот, ревет, успокоить не могу, как заведенная воет.
– Ева, прекрати и ответь, в чем причина?
– Переведите на класс выше.
– Ты что, программу освоила?
– Да-да-да.
– Откуда уверенность?
– Не уверена, учительница сказала, что ответы мои взрослые.
– Ты не списала случайно?
– Нет-нет-нет.
– И никто не подсказывал?
– Плагиат не мой путь.
– Да?
– Что-что?
– Да-да-да, говорю, иди, подумаю.
Вот и пойми, думают или маму вызывают. Сдвиг по фазе какой-то. А у директора короткое замыкание. Хорошо, что короткое, а то бы так и дадакал до пенсии.
– Мама, мамочка, меня перевели в следующий класс.
– Они что, с ума сдвинулись?
– Не знаю, мамочка, но ты сможешь завтра убедиться в этом сама.
Пушкин, бабушка и подушки
У бабушки моей кроме двух табуреток никакой другой собственности не было. Первая табуретка, широкая, приземистая, во дворе крыльцо охраняла. Вторая в бабушкиной спальне стерегла кровать. Та, что у крыльца, темной была от дождей и снега, иной краски она за свой долгий век и не нюхала. Соперница, резная от загара, лоснилась – ухоженная, как пасхальное яйцо. Не понятно, как ее в миску с луковой шелухой окунали. Мне тоже хотелось быть таким же крепким, загорелым и высоким.
Сидя на первой, бабушка общипывала гусей на подушки. На бабушкиных подушках спал весь наш поселок: от мала до велика. С гостинцами по праздникам приходили за сны сладкие благодарить. В эти дни от печенок да леденцов меня со спины по щекам узнавали люди на улице.
– Акимовна, с каких гусей пух?
– С Польши, на подушках с эдакими перьями сам Коперник когда-то спал.
– Кем он тебе доводится, Коперник этот?
– Куда мне до него, он солнышку родственник.
– Ладно, чего там, уговорила, торговаться не стану, берем.
На бабушкиной нарядной кровати пирамидой громоздились четыре разновеликие подушки с розочками на лицевой стороне.
– Бабушка, а зачем тебе четыре подушки?
– Вот выйду замуж, дед станет на второй спать.
– А третья тогда вам зачем?
– А как примется старый храпеть, так и получит этой подушкой по говорильнику.
– Бабушка, значит, четвертая подушка лишняя?
– Нет, милый, она остальными верховодит по ночам.
– Такая маленькая?
– С виду да, мала, нутро – ее главный козырь. С псковских гусей перышки в ней одно к одному, как буковки в слове. На такой не спят, на парадный табурет рядом укладывают, а она в благодарность за то сказки всю ночь сказывает.
– Можно, я с тобой спать стану, пока у тебя деда нет?
– Если мамка не против, приходи, но помни: подушечка эта точность уважает, опоздаешь – не обессудь, без сказки останешься.
Пришлось у матери рекой слез разрешение вымаливать. Явился ровно в девять, как было уговорено.
– Мамка позволила, принимай постояльца на ночевку.
– Тише ты, говорун, все перья перепугаешь. Раздевайся да подле стеночки пристраивайся ладом.
Я быстренько оголился, лег, затаился и стал ждать подушкиного чуда.
Бабушка долго прибирала свои косы, молилась шепотком в углу, потом прилегла, перекрестила меня, вздохнула, и в комнату вошла тишина. А как луна заглянула в окошко, бабушка правую руку на подушку маленькую опустила, а левую на грудь мою приладила. И полились тогда ко мне под самое сердце слова, одно другого краше:
– Бабушка, кто это, кто?