Страница 7 из 21
– Не помню ничего, за исключением работы, из-за которой тогда поехал туда. Не помню, куда ходил, где и с кем проводил время после Рождества тридцать девятого. Все остальное словно тонет в тумане, особенно воспоминания личного толка. Почему?… – Тут голос у него изменился. – Я даже не помню, что мой брат Джек погиб. Он был со мной в Дюнкерке, и я знаю, что он убит, но не могу, просто не в силах вспомнить обстоятельства его гибели. Ровным счетом ничего. И теперь получаю все сведения от приятеля, который тогда был со мной. Помню, что находился во Франции, помню, как выбирался из Дюнкерка, какой работой занимался в военном министерстве, но ничего из личной жизни. Могу рассказать все о своей работе в Штатах, ну, о технической, так сказать, составляющей. Вам это наверняка покажется смешным, но я помню парня из своего первого полка, он был отличным игроком в бридж. Напивался каждый вечер в стельку, но на игру это ничуть не влияло. Он садился за стол настолько пьяным, что не понимал ни слова из того, что ему говорят, зато помнил каждую выпавшую карту и ни разу не ошибался. Вот такая странная теперь у меня память. Так, значит, мы познакомились у Кити Ван Ло. Ну а куда пошли потом?
Он видел, как блеснули глаза Мид. У него уже голова шла кругом от всей этой истории, от странной смеси знакомого и незнакомого. Она ответила:
– О, мы ходили в разные места.
– Хорошие места?
– Да, очень хорошие.
– И много их было?
– Много.
– А когда вы вернулись из Штатов?
Она не сводила с него глаз. А потом ответила тихо:
– В июне.
Он покраснел.
– Надо же, и я тоже, по крайней мере мне так говорят. То есть я тоже возвращался домой, и тут в корабль угодила торпеда. – Он усмехнулся. – Пару дней спустя меня подобрало какое-то грузовое судно. Я так вцепился в спущенный веревочный трап, что меня не сразу смогли оторвать, ну так они говорили. И ничего не помнил о себе, ничегошеньки. При взрыве меня оглушило, чем-то ударило по голове. И очнулся я потом только в Нью-Йорке, в больничной палате, и никто не знал, кто я такой. Вот такие дела… Так вы говорите, в июне. Не думаю, что мы вместе пустились через Атлантику, это вряд ли… или я не прав? Ах, вот как? Значит, все-таки вместе? Что ж, надеюсь, мне удалось спасти вам жизнь.
Мид кивнула. И на какое-то время лишилась дара речи. Вся эта ужасная картина живо предстала перед глазами – тьма, страшный грохот, треск ломающихся переборок… затем чудовищной силы поток воды, которая нахлынула, затянула их… Вот Джайлз приподнимает ее, помогает забраться в спасательную шлюпку. Она сказала:
– Вы посадили меня в одну из шлюпок.
– Вы были в порядке или ранены?
– Сломала руку и несколько ребер. Но теперь все зажило. Все хорошо.
– Уверены?
– Совершенно уверена.
Они не сводили глаз друг с друга. И молчали. Наконец молчание стало невыносимым, и он спросил:
– Насколько хорошо мы знали друг друга, Мид?
Она закрыла глаза. Длинные черные ресницы легли на щеки, как тени. Три месяца она не слышала, как он называет ее по имени. И во снах, где они снова были вместе, он никогда не спрашивал ее об этом. А теперь говорит с ней как совершенно незнакомый человек. До чего же это больно! Тут он вдруг заметил встревоженно:
– Вы так бледны. Могу я отвезти вас? Только скажите куда. Вы же обещали не падать в обморок, верно?
Ресницы дрогнули, и она посмотрела ему прямо в глаза. С тревогой и надеждой, от чего он вдруг очень смутился. А потом прошептала:
– Не упаду. Постараюсь. Думаю, мне лучше поехать домой.
Глава 5
Они распрощались на ступеньках перед входом в дом Вандерлёра, такси осталось ждать по другую сторону дороги, напротив массивного викторианского особняка. Еще не стемнело, но день выдался какой-то серый, безрадостный – ни капли живого яркого цвета, ни лучика солнца. А значит, сегодня ночью снова будет туман. И настроение у Мид было под стать погоде – сумеречное, серое и безрадостное, к тому же она еле держалась на ногах от усталости. Внезапное чудесное воскрешение Джайлза, затем шок, который она испытала, поняв, что он забыл о ее существовании, – все это, безусловно, сказалось, вымотало силы, душевные и физические. Они встретились и вот теперь прощаются и, возможно, никогда не увидятся снова. Эта мысль пронзала болью все ее существо. Сейчас он уедет, вернется к своей работе и не вспомнит о сегодняшней встрече, а если и вспомнит, то как о курьезном случае, досадном недоразумении, и сочтет, что лучше им больше не видеться. И ей придется с этим смириться, поскольку вероятность такого поворота событий весьма велика. Он столкнулся на улице с глупой, склонной к обморокам девицей, совершенно незнакомой – вот что он теперь будет помнить. Мужчины терпеть не могут девушек, которые плачут и падают в обморок. Он был добр к ней. Джайлз вообще добрый. Она была свидетелем тому, с какой добротой он относился к бродячим собакам и назойливым пожилым дамам. Но, избавившись от девушки, доставившей столько малоприятных хлопот, он вряд ли будет искать продолжения знакомства, к чему ему лишние проблемы. А потому она собиралась навсегда распрощаться с Джайлзом. Только не сметь плакать, не сметь падать в обморок! Она должна расстаться с ним достойно и красиво.
Она протянула руку, он пожал ее, а потом взял ее за другую руку, зажав обе в ладонях. У Джайлза всегда были такие сильные теплые руки!.. А затем он заговорил серьезным тоном, немного запинаясь, – так говорят люди, за словами которых стоят сильные чувства.
– Это неправильно… мы не должны расставаться навсегда. Вам больно, я вижу и меньше всего на свете… хочу обидеть вас. Пожалуйста, не обижайтесь, позвольте мне сейчас уехать и хоть немного прийти в себя. Нас обоих… просто сразило это происшествие. Дадите мне номер вашего телефона?
Это было так похоже на прежнего Джайлза, что она едва удержалась от смеха.
– Вы просили телефон у меня в Нью-Йорке, в день нашей первой встречи.
– Наверняка просил. И вы дали?
– Да.
– Тогда сделаем это еще раз. Итак, какой у вас номер?
Она продиктовала, глядя, как он записывает, – в точности как в тот, первый, раз. Вот только записная книжка у него была новенькая. А та, наверное, затонула где-то в Атлантике, и номер ее нью-йоркского телефона размыла вода, полностью стерла со страницы, как сама она стерлась из памяти Джайлза.
Он сунул записную книжку обратно в карман и снова взял девушку за руки.
– Мне пора… но я вам позвоню. Вы не против?
Нет, конечно, она не против.
Он подержал ее руки еще секунду, затем направился к ожидавшему такси, и гравий хрустел у него под ногами.
Мид провожала его глазами. Если он обещал позвонить, значит, расстались они не навсегда. И на сердце у нее слегка потеплело при этой мысли. Она поднялась в лифте, вышла на первой площадке. Андервуды, квартира номер три. Надо бы рассказать обо всем тете Мейбл, и чем скорее, тем лучше. И в то же время она всем сердцем противилась этому. Ей не хотелось рассказывать о Джайлзе ни единому человеку на свете. Когда ты, разбитый болезнью, лежишь в больнице и приходит какой-нибудь добрый дядюшка и держит тебя за руку, так и подмывает выложить ему все. Но с другой стороны, тетя просто должна знать о Джайлзе. Имеет на это полное право. Дядя Годфри всегда был очень добр к Мид, но он непременно проболтается тете Мейбл, а тетушка Мейбл оповестит об этом весь мир. И тогда все узнают, что Джайлз жив, но забыл ее и, разумеется, они больше не помолвлены. Придется сказать, преодолеть себя.
И она преодолела. Это было нелегко. Мейбл Андервуд не сделала ровным счетом ничего, чтобы облегчить эту задачу. Она изо всех сил старалась быть доброй, но добавила последнюю каплю:
– Так он тебя совсем не помнит?
– Он вообще ничего не помнит.
– Как странно! Ты что же, хочешь сказать, он даже имени своего не помнит?
– Имя помнит.
– А кто он такой, и какая работа была у него в Америке?