Страница 24 из 66
В окуляре телескопа большой круг, словно затянутый густым черным бархатом. Он лежит неподвижно — и только. Далекие-далекие огненные искорки сияют в его густой глубине. Они словно спрятались, едва выглядывают, и лишь внимательно присмотревшись, видишь, что этот бархат уходит еще дальше, в невероятную глубину, далеко за разноцветные, крошечные искорки звезд. Но это, повторяю, только тогда, когда присмотришься. А так — бархат приближается. Он словно затягивает объектив телескопа. И на нем, на его глубоком черном фоне, как драгоценный, сверкающий камень — лежит Венера. Неподвижная и спокойная, она позволяет любоваться собою. Это уже не та вечерняя или утренняя яркая звезда, которую мы привыкли видеть на земном небосводе. Это большое светило, которое мы сейчас, к сожалению, видим освещенным далеко не полностью, а лишь как серп с большими и длинными рогами, направленными в сторону, противоположную Солнцу. Серп охватывает Венеру слева; мы видим ее всю, но большая ее часть не освещена, она светло-серого цвета.
Мы по очереди внимательно следим, как выглядит Венера. Николай Петрович заметил в начале наших наблюдений:
— Темная часть Венеры не менее интересна, чем сияющая. Прошу не забывать и о ней.
До сих пор мы не замечали на темной части ничего. Вся она совсем одинакового пепельного цвета. Ровная серая поверхность — и больше ничего. На светлой части планеты, на серпе, я заметил неопределенное движение. Казалось, что там плыли какие-то тени. Думаю, что это передвигаются большие массивы туч в атмосфере Венеры. Гуро тоже присоединился к моему предположению. Но кроме этого, в течение первых суток мы не заметили ничего интересного.
После ужина, вернувшись к телескопу и сменив Гуро, я снова припал глазом к окуляру, стараясь рассмотреть малейшие подробности. И почти в ту же минуту я удивленно протер себе глаза: может — это мерещится?.. Нет, не мерещится. Это факт!
На верхнем рожке Венеры возникло голубоватое сияние, — словно цветок из тончайших светлых лепестков расцвел на остром кончике рожка. Он колебался, он покачивался на черном фоне неба, словно боясь прикоснуться к пепельной поверхности темной части Венеры. Как зачарованный, наблюдал я дивное зрелище. Еще несколько секунд — и уже снова ничего нет. Сияние исчезло. Оно исчезло так же внезапно, как и возникло.
Я уже совсем было решил бежать рассказать о замечательном явлении, но вспомнил, что от телескопа нельзя отходить, если нет смены. Я был часовым на научном посту. И как хорошо, что я вспомнил об этом! Потому что через полминуты новое удивительное зрелище овладело моим вниманием.
Внизу и справа у края темной пепельной поверхности Венеры, диаметрально противоположно месту, где возникло и исчезло сияние, — появился свет. Сначала я заметил, будто под серым пеплом что-то закраснелось, как бывает это с костром, когда под пеплом остается жар. На серой поверхности возникло небольшое красное пятно. Оно светилось изнутри, словно просвечивая сквозь пепел. Вот оно стало ярче, расширилось. Словно красный огонь вспыхнул в центре пятна. Затем пятно уже не делалось ярче. Оставаясь все таким же, оно колыхалось, по нему пробегали темные и светлые отблески, как от пожара.
Не отрываясь от окуляра, я закричал:
— Николай Петрович! Николай Петрович, идите сюда!
— Что случилось? — услышал я возле себя голос Рындина.
— Смотрите!
Николай Петрович несколько минут смотрел в телескоп, не отрываясь. Потом он повернулся ко мне. Лицо его было задумчиво. Он пожал плечами:
— Не знаю, что и думать… До сих пор наука не имела сведений о таких явлениях. Похоже на то, что на поверхности Венеры происходит извержение вулкана. Мы видим это движение сквозь атмосферу планеты, сквозь тучи… Однако, — почему бы не проверить этого?
Николай Петрович позвал Сокола:
— Вадим, возьмите инфракрасный экран. Давайте его сюда. Так. Посмотрим, посмотрим. Я надеюсь, что на таком расстоянии он уже действует.
Я знал: инфракрасный экран дает возможность видеть вещи, которые отделены от наблюдателя водяным туманом или тучами. Но он действует лишь на небольшом расстоянии. С Земли например, Венеру наблюдать сквозь него было бы нельзя. Значит, Николай Петрович думает, что теперь, когда Венера была уже ближе к нам, экран будет действовать. Мы увидим, что именно светится под пеленою туч.
И вот Николай Петрович оторвался от наблюдений. Лицо его было смущено.
— Heт, — сказал он, — нет. К сожалению, ничего не получается и отсюда. Это тление стало лишь немного более ярким — и все. Василий, я остаюсь при моем первоначальном предположении. Мальчик мой, на вашу долю выпала честь быть первым человеком, которому удалось собственными глазами увидеть извержение вулкана на Венере!
…Мы часто горевали, что у нас нет возможности связаться с нашей старой Землей. Правда, дать о себе весточку мы можем. Николай Петрович предусмотрел и такую возможность.
У нас есть четыре маленьких ракеты-письмоносца, и эта маленькие приборы мы бережем как клад. По планам Николая Петровича, первую ракету-письмоносца мы должны отправить на Землю тогда, когда совсем приблизимся к Венере. Вторую мы пошлем к Земле после того, как очутимся на Венере. Третью — перед обратным вылетом и четвертую — из межпланетного пространства, по дороге к Земле. Эта последняя ракета перегонит нас и оповестит наших друзей на Земле о точном времени нашего прибытия.
Итак, до пуска первой ракеты-письмоносца остался еще день-два. Мы приближаемся к Венере. Первый этап нашего пути заканчивается. Венера сияет как никогда. Извержение вулкана закончилось — и пепельная поверхность темной части планеты вновь стала совсем ровной и одноцветной.
Я знаю, Николаю Петровичу давно уже хочется скорее послать на Землю ракету с извещением о нашем полете. Но — он человек суровой дисциплины. И терпеливо ждет того срока, в который выпуск ракеты предусмотрен по плану. А пока что мы разговариваем о разных вещах — и в особенности о связи с Землей.
Очень плохо, что мы не можем получить ни одного извещения с Земли. Вот оторвались от старухи — и все… Сами еще можем отослать домой письма. А оттуда — уж никак. Письмам трудненько было бы найти нас в межпланетном пространстве! Тут почтовых станций пока что не существует… И другие способы связи тоже, к сожалению, не действуют. Я имел как-то неосторожность сказать:
— Почему б нам не воспользоваться радио? Имели б мы с собой передатчик и приемник, установили б двухстороннюю связь с Землей — и все!
Я умолк, потому что заметил улыбки на лицах моих спутников. Что такое? Неужели я сказал какую-нибудь чепуху?.. Гуро спокойно ответил мне (он хорошо знал радио — это была его специальность в молодые годы):
— Приемник мы имеем. И небольшой передатчик. Это пригодится нам на Венере, если придется разойтись, разыскивая элементы. Но чтоб принять радиосигналы с Земли… — он покрутил головой.
— Почему? — удивился я. — Если есть приемник, то он примет. Факт! Радиоволны распространяются по эфиру, межпланетное пространство — тоже эфир. Почему же нам не принять передачу, скажем, из Москвы, со станции имени Коминтерна? Она, мне кажется, достаточно мощна.
Гуро спокойно выслушал меня и укоризненно покачал головой:
— Ай-яй-яй, Василий!.. А еще образованный юноша, а еще и ворошиловский стрелок… А про слой Хевисайда забыл?
Слой Хевисайда?.. Что-то знакомое. Но что именно — я никак не мог припомнить. Гуро продолжал:
— Ты забыл, Василий, что земная атмосфера покрыта слоем ионизированного воздуха, так называемым слоем Хевисайда. Этот слой почти полностью отражает от себя все радиоволны, возвращая их обратно на Землю. Чтобы пробить его радиосигналами, потребовался бы передатчик такой мощности, что для него не хватило бы энергии всех электростанций Земли.
Мы еще немножко поспорили. По-моему, можно найти способ пробить этот силой. Правда, я еще не придумал такого способа. Но — разве есть пределы человеческой изобретательности? Гуро был вынужден согласиться со мной, что недалеко то время, когда наша советская наука откроет способ пробить этот слой, мешающий нам связаться с Землею по радио. На этом мы и окончили разговор, еще раз погоревав, что такого способа еще не изобретено.