Страница 40 из 61
– Я когда курну – иногда бываю глупый, – сознается он. – Ты не злись. Я вас, в общем, уважаю. К Вите лечиться ходил. Она клевая. Я за нее кому хочешь глотку перегрызу…
Перегрызать есть чем – клыки с половину моего пальца. Как он только говорить и пить ухитряется с такой пастью? Или лакает из блюдечка? Увы, за такие вопросы можно и схлопотать по полной программе. Я вежливо улыбаюсь – и улыбка не выходит неискренней. Глупый, грубый и под кайфом – но какой-то особенной подлости я в нем не вижу. Уж не хуже Альдо, а того я терплю не минуты – годы.
Кира возвращается с тенником, чем-то похожим на него самого. Выразительно смотрит на Шарена. Тот все мигом понимает, встает – и на прощание лижет мою ладонь. Мне стоит некоторых усилий не вскрикнуть и не вскочить, но от Киры идет теплая успокаивающая волна, и я нахожу в себе силы поднять руку и почесать волчка за ухом. Кира подмигивает, и я понимаю, что делаю все правильно.
И славно – не хотелось бы его подводить.
Гость садится, Кира машет рукой, и бармен скоренько приносит незнакомому теннику стакан со странного вида напитком. Сиреневое пламя пляшет между стенками заляпанного стакана, освещает руки тенника, судорожно вцепившиеся в стакан. Незнакомец отхлебывает, прикрывает глаза, почти как у Киры, только зеленые, с рыжими искорками. Он еще худее Киры – кажется, через кожу на предплечьях видны кости, а лицо напоминает маску, обтянутую старым пергаментом. Я смотрю, как он пьет, и понимаю – этот тенник скоро умрет. И вовсе не от старости.
Он – наркоман, и не безобидный курильщик травки. Вот это сиреневое пойло уже выжгло его изнутри и скоро уничтожит совсем.
– Слушаю вас, – говорит он, выпив половину.
– Ты не встречался с девушкой, светловолосой, невысокой? Глаза у нее… голубые, наверное. Волосы, может быть, крашеные. Или натуральные, не знаю. Выглядят светлыми…
Кира делает раздраженный жест рукой, и в воздухе повисает расплывчатая картинка. Мне она видна едва-едва, а теннику – я уже догадалась, что он тоже слухач, – совершенно ясна.
Я удивляюсь, сколько Кира сумел вытащить с распечатки. А безымянный тенник – он не удивляется, он испуган, испуган до дрожи, хотя мне казалось, что этот живой труп уже ничем впечатлить невозможно.
– Не ищи ее, Кира, – стонет он и вцепляется моему любимому в руку когтями.
Кира морщится, но руку не отнимает, хотя на коже проступает кровь.
– Она – смерть, сама смерть, она убивает взглядом… требует поклониться ей и убивает, если откажешься, а если согласишься – выпивает всю душу, постепенно…
– Это после нее ты начал пить эту дрянь? – спрашиваю я, не особо надеясь, что тенник ответит, но он кивает.
– Где ты ее встретил? – задает свой вопрос Кира.
– В самом низу, на начальной вуали. – Я сперва удивляюсь, но Кира мысленно подсказывает – «на инициирующей завесе». – Там было плохо… страшно… неправильно… о… о-о…
– Что тебя туда понесло? – прерывает Кира бессвязные причитания.
– Искал брата.
– Нашел?
– Нет. Она меня нашла…
– И что дальше было? – Кира безжалостен, как инквизитор.
Тенник отказывается говорить – тогда ненаглядный мой просто прижимает его ладонь к столу и считывает воспоминания, не интересуясь, что чувствует собрат, в памяти которого копаются тонкие ледяные пальцы. Мне очень его жалко, но у Киры такое лицо, что я опасаюсь издать хотя бы один лишний звук. Наконец он заканчивает, щелчком подзывает бармена.
– Ему до утра подавай все, что захочет. За мой счет.
У бармена узкое лицо и длинные уши, он похож не то на сказочного эльфа, не то на летучую мышь, решившую прикинуться человеком. Но выражение морды понятно и мне – паралич от жадности. Какая ему разница, недоумеваю я, ведь платить-то будет Кира. Мы уходим, оставляя несчастного наркомана со стаканом и открытым кредитом. Мне кажется, что до утра он не доживет – напьется своей дряни до смерти.
В машине, которая лишилась только «дворников» и незнакомой мне пятиугольной эмблемы, я спрашиваю о причине жадности бармена.
– Меня в любом заведении поят бесплатно. Уже лет сто, – усмехается Кира.
– За что бы такая честь?
– Так… исторически сложилось.
Я понимаю, что за этим кроется какая-то действительно весомая заслуга перед Городом, но Кира не любитель похваляться своими подвигами. Вряд ли я скоро услышу эту историю.
– Ты что-нибудь понял? – спрашиваю я, выруливая на шоссе, ведущее к дому.
– Вполне себе. Это – Белая Дева.
– Что, наша писательница и эта самая, которой кланяться надо, – одно лицо? – От удивления я сильно давлю на рычаг, и машина с ревом устремляется по полупустому шоссе. – Ни фига ж себе девочку переплющило!
– Тэри, если ты одета как леди – будь добра, выражайся как леди. – Кира кривит тонкие губы.
– Милый мой. – Я прибавляю скорость и нажимаю на кнопку, откидывающую верх. – Леди не таскают по таким жутким кабакам…
– Все сходится, – повышает голос Кира, перекрикивая ветер, и я понимаю, что моя ирония прошла даром. – Эта белая дура хочет быть единственным Смотрителем. Сейчас она набирает силы, жрет всех, кого может, и вербует сторонников. И уже принялась уничтожать конкурентов. Что с ней сделала начальная вуаль – я не представляю, но девка, судя по всему, – чокнутая…
Мы мчимся по шоссе. Несколько дней назад я визжала б от удовольствия за рулем такой машины и беззаботно подставляла бы лицо ветру. Но сейчас мне совсем невесело – хочется выветрить из пиджака, из волос мерзкие запахи кабака и воспоминание о тусклых глазах слухача, имя которого я так и не узнала.
Дома я немедленно отправляюсь в душ, и только после получаса под водой мне делается легче. Сдергиваю с головы шапочку, ловя себя на том, что раздражение еще не смылось до конца, яростно растираюсь полотенцем. Влезаю в халат, как в бронежилет, туго затягиваю пояс.
«Доктор, меня все бесит…» – вспоминаю я анекдот. Да, как раз тот самый случай.
Кира отыскал на кухне какие-то продукты. Вкусно пахнет жареным мясом, а тенник нарезает капусту. Я только завидую, как быстро у него это выходит и как мелко он режет. Капусту он отжимает, трет туда на терке лимонную цедру и выжимает сок. Здоровенная отбивная – это то, что нужно, но салат я пробую с недоверием. И напрасно – такой вкуснятины мне есть не доводилось уже давно.
– Задача номер раз, – говорит Кира, дожевывая последний кусок мяса. – Найти дуру. Задача номер два – уничтожить дуру. Пока она вас всех не перебила и нас в придачу.
– Интересно, как ее там искать. И как уничтожать, – ворчу я. – Завесу она перекорежила так, что теперь там госпожа и хозяйка. Там мы ее не поймаем. Скорее она нас поймает.
– Я пока не знаю. – Кира зевает. – Утро вечера мудренее, давай отдыхать.
– Мы же недавно спали.
– Мы? Спали? – скалится Кира. – Не прошло и часа, как ты попыталась от меня улизнуть. Так что я не выспался.
– А как я буду спать? Видишь, что со мной вышло от твоих штучек?
– М-да… еще и это. – Кира тоже злится, я вижу, что ему трудно держать себя в руках, так же как и мне.
Все идет наперекосяк. Того гляди писательница доберется до всех, включая меня, и перебьет по одному, а что из нее не выйдет единственной Смотрительницы – мне понятно без лишних догадок. Что будет с Городом, оставшимся без Смотрителей? Понятия не имею, но что ничего хорошего – знаю точно. Пока что мы лишились одного Лика, а я уже чувствую себя так, словно на плечи повесили рюкзак килограммов на тридцать.
Что будет внизу, когда рухнет вся тонкая и хрупкая система Города? Авария на атомной станции? Случайно прилетевшая в Кремль ядерная боеголовка? Эпидемия какого-нибудь особо злобного вируса, колбу с которым разобьют в сверхсекретном институте?
Что бы это ни было, мы с Кирой этого уже не увидим. Умирая, Город будет стягивать энергию со своих администраторов – Смотрителей, и с детей-нахлебников – тенников.
От таких перспектив хочется лечь на пол и плакать, стучась лбом о паркет, – я маленькая, глупая, слабая, почему от меня хоть что-то зависит? Почему я должна бегать по завесам, ловить сумасшедших дур и обезвреживать их? Разве мало я делаю для Города? Разве мало зачисток? Строек? Ритуалов долголетия?..