Женское счастье (сборник)

Переводные картинки — острый восторг ее детства! Сначала сквозь тусклую пленку ничего не видно… После того как картинка отмокнет в блюдечке с водой, она переворачивалась и намертво лепилась к тетради. И тут либо одним решительным движением стаскиваешь с изображения раскисшую бумагу, либо протираешь в ней пальцем окошечко, откуда засияет яркий глянец. Очищаешь слоями, и сердце замирает: что? Что получится? Конечно, Маня выбирала второй путь: долгий, таинственный… Лет десять назад Маня купила для своей Дашки только что появившиеся заграничные наклейки. И что? Никакого восторга: шлеп, шлеп — и весь дом залеплен этими наклейками. Вот так и песни, что сочинялись некогда ею, были протиранием окошечка в неведомый мир. А те, что сейчас, — так… шлеп… шлеп… Поэтому и пела на редких встречах старое, петое-перепетое.

В этот раз тоже приготовилась интеллигентно отбормотать свое кровное. Ан нет! В подвальчике было накурено, иногда кто-то входил и вносил с собой кусок влажного холодного воздуха. Маня спела уже идеологически выдержанную песенку про полный бардак в стране, написанную лет десять назад, но актуальность не потерявшую. Потом изобразила веселенькую, в народных тонах. И тут увидела Георгия.

То есть она еще не знала, что это Георгий. Но что он — это он, поняла сразу. Обычный такой парень. Еще не мужик. Узкое лицо, хороший подбородок, твердый, упрямый. И рот хороший: не сжатый в куриную гузку, но и не расшлепанный, как у бабы. Глаза светлые, не сразу поймешь, какого цвета, — посажены глубоко. Нос большой, костистый. В целом лицо старой породы. Без инфантильности и слащавости. И еще плечи такие Маня любила: широкие, худые, чуть сутулые. А что хвост и серьга в ухе, так это примета времени. Хвосты эти Мане тоже нравились. Еще с тех давних времен, когда ее поклонники носили «хайр» до жопы. А менты их ловили и стригли наголо. И, заглядевшись на парня, Маня вдруг завела, замурлыкала томно:

Маня пела. Мужчина смотрел. И с обрывом пустоты внутри, с восторгом и ужасом она поняла: вот оно! Да! Оно! Потом, когда все толпились и пили халявное шампанское от хозяина, он подошел к ней близко и они познакомились. И уж как-то так получилось, что пошли к метро большой толпой, а посреди города остались вдвоем. И брели. И путались переулками, и блуждали скверами. И выходили на пространство больших улиц, сияющее витринами… Во влажном воздухе празднично мерцали крохотные огоньки на ветвях черных деревьев… Рука Георгия под гладкой кожей длинного пальто была крепкой. Пальцы, иногда соприкасавшиеся с холодной Маниной лапкой, — горячие. Ах, думать про это сладко… Вспоминать утешно… Лежать и перебирать в памяти, что сказал, как глянул. Самое милое на свете занятие. Но время бежит, и надо вставать наконец. Время, время… Что-то внутри у Манечки дрогнуло, словно на звук знакомый отозвалось, строчка пробормоталась: «И невидимо время идет сквозь меня, и меняет мой видимый облик…» Но строчка была грустная, и думать дальше про это не хотелось. Маня встала, выпила кофе и прибрала лицо, сделав на нем что-то порядочное взамен утреннего разгрома. Пока одевалась, включила телевизор. В ящике мелькали похожие друг на друга, словно клонированные с одной матрицы, певички и певцы. Мужчины разительно напоминали барышень на выданье: так же кокетничали и бросали томные взоры. Манечка с облегчением обнаружила среди глянцевых фейсов родное лицо Сердючки. Этот персонаж был единственным, кто смотрелся живым среди виртуальных. И Маня с удовольствием минут пятнадцать понаблюдала его прыжки и ужимки.

В метро было не протолкнуться. Манечка пробилась к неоткрывающимся дверям и уткнулась глазами в рекламу. Хоть какая-то от этой рекламы польза. Раньше Маня в транспорте старалась смотреть сквозь людей. Но это мало помогало. Если в трамвае, троллейбусе или в вагоне метро был хоть один сумасшедший, то он прямиком двигал к Мане и начинал общаться. А теперь есть чем глаза занять. Вот замечательный плакат: девушка с лицом сколь прекрасным, столь же и глупым призывает всех нести деньги в какой-то банк. Если у человека есть мозги, то, поглядев на девушку, он побежит от банка в прямо противоположную сторону. А может, креативщик решил действовать прямо на первую сигнальную, минуя мозги?… Еще Маня любила смотреть на себя в окнах вагона. Черных — пречерных. Удачный свет для женщин ее возраста: виден только общий облик. А все ненужное — морщины, пятнышки — уходит в полутьму. Вот так, разглядывая рекламу и себя в отражениях, Маня доехала до своей станции. Постояла, вдыхая зимний воздух, и отправилась в храм. Перед воротами повязала платочек, дала нищим мелочь.

Подворье монастыря было нешироким. Весь он с бело-голубым храмом, строениями для монашек, ротондами и гробницами прилепился к большому боку горы. Летом в садике цвели розы и пионы. Но и зимой было славно. Голуби гуляли маленькими стадами по камням, на мокрых коричневых ветках каштанов сидели воробьи и синицы. Изнутри храма дохнуло на Маню летом: угретым камнем, свечным воском, ладаном… Впереди Мани стояли две богомолки «из идейных», как она про себя их определила. В длинных юбках, благородных тонов платках, с кожаными рюкзачками. Когда они слегка сдвинулись, Маня увидела, что сбоку перед аналоем стоит гроб. Покойница, инокиня, вся была укрыта черно-золотым в крестах покрывалом. Одна богомолка сказала другой: «Хорошо в монастыре умереть. Сестры соберут. Все по порядку сделают… Славно как, Господи…» Маня с ужасом глянула в лицо говорившей. Той на вид было лет тридцать. И она на Манин взгляд ответила нежной, какой-то сочувствующей улыбкой.

Маня вышла из церкви и села на лавочку. «Может, и вправду не страшно? — подумала она. — Ах нет, Господи, страшно…» Прямо против нее на стене виднелась большая фреска — Серафим Саровский. Старец на иконе был похож на того священника, что она встретила когда-то во Владимире. Уж лет пятнадцать прошло. Или больше? Выступали они там с ребятами по линии Общества книголюбов. Подобралась веселая компания, и Манечка с гитарой была к месту. Зимой она носила гитару в смешном клетчатом чехле, сшитом из дочкиного одеяла. Выйдя с этим грузом за спиной из электрички, она твердо решила сходить в знаменитый собор. Но день пролетел быстро: селились в гостинице, выступали в школе, вечером зашли к местным авторам в редакцию молодежки. Так что в храм она отправилась назавтра к заутрене.

Она встала так рано, что утро еще и не просвечивало сквозь плотную ночь… Успенский собор, белый, высокий, казалось, парил в темноте невесомо. И по лестнице она пошла к нему вверх. В храме было почти пусто. Несколько старух ожидали исповеди. Когда пришла ее очередь и она приблизилась к священнику, седому, старенькому батюшке, слезы вдруг подступили к горлу и она исповедовалась, рыдая… После исповеди батюшка вдруг спросил ее:

— А крестик-то носишь, деточка?

— А как же! Конечно, ношу! Вот… — И она вытянула из-за пазухи свой медный простой крест.

Батюшка удивился:

— А на работе разве можно носить? Вдруг выгонят тебя?

— Да сейчас за это не увольняют!

Но батюшка смотрел недоверчиво.

— Ты осторожнее, деточка…

И, уходя от храма, Маня все думала о священнике: «Светлый старик… Но какую жизнь надо прожить, чтобы до сих пор думать, что за крестик могут уволить…» И часто потом вспоминала она себе в утешение старика, с его легкими посеребренными кудрями, точно вздымаемыми вверх невидимым дуновением. И верилось ей в такие минуты, что жизнь вечна, а Бог добр.

Из церкви Маню понесло к подруге Татьяне. У Манечки всегда было так: ничего заранее она не планировала. А просто ноги несли ее куда-нибудь, и все… Еще будучи ученицей, выходя из дома на уроки, она не знала, где вместо школы окажется. Вот и сейчас вроде бы собиралась зайти в магазин, поискать настольную лампу, а отправилась к Таньке.