Женское счастье (сборник)

Бедняга, стоявший возле дерева, видимо, тоже услышал эти слова. Он живо затрепыхался, завертел головой, стал переминаться с ноги на ногу и отодвигаться в глубину леса. Но в эту же секунду из темноты выскочила, как показалось Лельскому, никогда не видевшему волков на воле, собака. Она сразу схватила инвалида за шею. Что-то сочно хрястнуло, и громадный зверь тяжело потащил добычу, приседая на раскоряченных лапах. Майк хотел было ринуться за ними, уповая на газовый пистолет в кармане, но было поздно: хищник и добыча как сгинули.

Лельский принялся звать кошку, однако настырное животное мяукало впереди, не отбегая далеко и не давая Майку схватить себя. Похоже, Маня вела Лельского куда-то, может, и на дорогу. Внезапно он почувствовал страшный озноб, покрылся липким потом и на слабеющих ногах вышел к свету включенных фар. До машины оставалось шагов пять. И тут снова началось что-то невнятное и дурное. Прямо перед машиной появились два мужика. Один из них влез в «мазду» и включил зажигание, а второй подбежал к Лельскому и, кривляясь, показал язык и несильно толкнул его в грудь. Лельский рухнул навзничь и, когда поднялся, успел увидеть, как на полной скорости увозится его «маздочка». А вместе с ней любимый инструмент, деньги и документы в бардачке, а также новая дубленка, которую Лельский взял в дорогу на случай холода.

А холод как раз и грянул. Лельский брел по дороге, проваливаясь временами в какой-то полусон, полубред. Споткнувшись, он упал на землю. В себя его привел такой мороз, какого он в жизни не знал. «”Как в степи глухой замерзал ямщик…” — вспомнил Майк. — Говорят, когда замерзают, спать хочется, а мне ни капельки. Но вот идти совершенно невозможно. Может, поползти?» — подумал он. И снова в голову полезла мелодия, на сей раз любимая со времен пионерского детства, из произведения Уэбера: «Шишек нет, веток нет — это Мересьева страшный след…» На грудь к нему прыгнула Маня и пролезла под куртку. От нее пошло немного тепла, и мурлыканье казалось тарахтеньем маленького моторчика. Сквозь его звук Майку вновь послышался женский голос: «Пошла из дверей в поле, из ворот в ворота и вышла во чистое поле. Во чистом поле охорошилася, на все стороны поклонилася, на горюч камень Алатырь становилася, крепким словом заговорилася, чистыми звездами обтыкалася…» Под баюкающий напев Майку наконец-то захотелось спать. Но голос стал громче и пронзительнее, лез прямо в голову и спать не давал. «Отвожу я от тебя, Лельский Майк, черта страшного, отгоняю вихря буйного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы киевской, от злой сестры ее муромской, от моргуньи русалки, от Кащея Ядуна, от ярого волхва, от слепого знахаря…» Голос помогал, наполнял силами, и Майк смог подняться и пойти вперед.

«Интересно, обморозился я, пока валялся на земле, или нет? Если да, то хороший у нас со Снежкой получится праздничек. — При мысли о Снежане на сердце стало легче. — Какое счастье, — думал Лельский, — что я встретил эту девочку».

Майк заметил эту красавицу на одном из своих выступлений. И потом встречал ее глазами всякий раз, где бы ни проходил концерт. Он пытался ее найти, но после его выступления она сразу же исчезала. Однажды он успел выскочить в фойе Дома культуры почти мгновенно после номера. И увидел ее, в роскошной белой шубе, сбегающую по ступенькам. Он кинулся за ней и — упал с лестницы. Она не бросила его одного с вывихом левой ноги. Они поехали к Лельскому домой. Да так она в этом доме и осталась, сразу же — женой и полноправной хозяйкой. Вещей она никаких, кроме зеркала, не перевезла, и денег у нее не выявилось вообще. Но все, что на ней было надето, отличалось баснословной стоимостью, а серьги и кольца являли собой произведения искусства. «Ах, Снежана, Снежана, ну должно же встретиться какое-нибудь селение, где пейзане и пейзанки возьмут меня, и напоят, и накормят, и согреют…» Но селения не было видно. А по сторонам дороги между тем замелькали какие-то тени, Майку хотелось бы верить, что собачьи. Впрочем, от одичавших собак тоже ничего хорошего ждать не приходилось. «Но не волки же это в самом деле! Где я, в конце концов, нахожусь? Это, в конце концов, Европа, а не Сибирь какая-нибудь». Мысль о том, что вокруг лежит родная Европа, утешала слабо. Ну какая разница, в какой части света сожрут тебя волки? Сожрут же. Однако не только собако-волки вызывали у Лельского нехорошие мысли.

Мороз все крепчал. Майк чувствовал это всем лицом, тело стекленело и деревенело. И хотя Маня согревала его маленьким зверушичьим тельцем, для такого холода, страшного и лютого, этой крошечной печки было явно недостаточно.

Майк начал подумывать, как найдут его холодного с Маней на груди; как хорош будет он в гробу в белом смокинге, как упадет на ворох роз без чувств Снежана… Пожалуй, если он похарчится, то у него и фанаты свои появятся, и друзья посмертные… «Ах нет, — вспомнил он, — не лежать мне в гробу молодому и красивому, ведь эти животные обглодают меня… И никто не узнает, что это я лежу, мои косточки белеют…» Мысленные эти причитания оборвала Маня, которая выбралась из-под его куртки и снова побежала куда-то вдаль, а точнее, вбок. Лельский хотел плюнуть на нее и спасать свою, а не кошкину шкуру. Но вспомнил Снежану, которая не дождется свою кошечку, и тоже побежал.

Маня неслась впереди Лельского гигантскими прыжками, распушив по-беличьи хвост. Взошла луна, и в ее мутном свете четко выделялись черные деревья и приземистые сугробы. Лельский бежал, будто по воде, спотыкаясь, падая и часто поминая кошкину маму. И вдруг прямо перед ними вырос домик. Точнее, домина. Домиком он казался, потому что какой-то гений архитектурной мысли соблазнил хозяина сделать постройку в русском теремном стиле. Нечто в духе Васнецова… Но все эти красоты Лельский разглядел позже. А теперь он заметил только, что дом вроде бы на сваях, поскольку крыльцо было очень высоким. И, вскарабкавшись по ступеням этого высоченного крыльца, Майк ввалился в дверь…

Старуха глухо бормотала, растирая ему уши, руки и щеки чем-то, остро пахнущим болотом… Маня сидела на печке и смотрела оттуда озабоченно. Старуха тоже глянула на кошку и сказала неизвестно к чему:

— И девки-то нынче пошли какие-то скаженные…

Майк задуматься над высказыванием не успел, потому что завыл в голос от боли в начавших ощущать тепло членах.

— Это хорошо, отходит значит! — сообщила бабка.

Лельский решил, что он тоже сейчас отойдет. Бабка продолжала бормотать что-то утешительное:

— И подохнуть спокойно женщине не дадут! Идут и идут! Заколебали.

А между тем принесла налитый до краев стакан самогона на смородине. Лельский жахнул стакан и забылся, почти не помня, как старушка богатырским движением закинула на полати его бесчувственное тело.

Очнулся он от зычного баса:

— Чем это у тебя, старая, пахнет — никак русским духом?

Бабушка смеялась и бормотала:

— Придумал тоже, русским. Откуда ж ему взяться-то? Это шовинизм, милай. Сыру вот надыбала — рокфор. Ух и злой!

— А тебя не пронесет с него, милая? — ласково поинтересовался мужик.

— Ну, пронесет маленько, так беда невелика. Фигура от этого только лучше.

— Да какая у тебя фигура? Ты с молодых лет что рыбья кость!

— Ты никак, друг любезный, оскорблять меня решил в моем собственном доме?!!

— Ну ладно, Гусенька, не бурчи, шучу я…

— Не бурчи… А сам холодища-то напустил: радикулит мой разыграется.

— Ладно, Гуся, давай о делах. — Голос мужика посерьезнел. — Борей вон товар прислал. Как делить-то будем?

— Как-как… Известно: северным — тридцать, остальным — двадцать…

— А не мало?

— Мало! Смерти ты нашей хочешь. Достанет и того.

— Ну, будь по-твоему. А то, что осталось у них, придется заморозить.

— Жалко, Вася. Давай не будем в этот раз!

— Нет, Гуся, работа есть работа. А то они совсем испаскудились.

Лельский понял, что в тереме собирается какая-то мафиозная тусовка, но, поскольку самогон продолжал свое целительное действие, он снова рухнул в бездонный сон.