Страница 19 из 36
Тут на веранду пришла мама, а следом за ней и тетя Оля.
– Ну вот, примерно об этом, – сказал дядя Костя.
– Что это вы тут делаете с такими плутовскими физиономиями? – строго спросила мама. – Интригуете за моей спиной?
– Как ты могла такое подумать обо мне, Леночка! – воскликнул дядя Костя, скорчил плутовскую физиономию, как он ее понимал, и мамины подозрения стократно усугубились.
– Отвратительно выглядишь, – сказала она. – Ты знаешь об этом?
– Знаю, – согласился он. – В незапамятные времена моя матушка Ольга Олеговна, когда хотела всех повеселить, говорила: «Костик, сделай „крыску“». И я демонстрировал такую вот рожу.
– Ну, не знаю, – сказала мама с сомнением. – Трудно представить, что когдато такое могло насмешить.
– Я же не всегда был мужиком сорока четырех лет, – пожал дядя Костя могучими плечами. – А вот теперь самое удивительное: Иветта… это моя дочка, если кто не знал… тоже умеет делать «крыску». И делает ее без чьихлибо просьб, когда чересчур напроказит или желает всем создать хорошее настроение.
– Надеюсь, это единственное, в чем она похожа на тебя… Не помню, спрашивала ли я, как зовут ее маму и заодно твою несчастную супругу.
– Марсель, – сказал дядя Костя. – А другую мою несчастную супругу зовут Рашида.
– Неужели всего две погубленных судьбы?!
– Ну, я только вхожу во вкус супружества…
Пока они пикировались, тетя Оля прошла к столу, налила себе бокал сока и стала рассматривать его на свет. Утром ее лицо уже не казалось таким притягательным. Под глазами залегли серые тени. Бронзовая кожа приобрела отчетливый зеленоватый оттенок. И даже платиновые волосы были какимито неживыми… Вдобавок, на ней был чудовищный долгополый сарафан из тяжелой чернокоричневой ткани, с высоким воротником, на манер гребня древнего ящера, весь в нелепых складках, оборках и ремешках. Она поймала мой недоумевающий взгляд, истолковала его посвоему и промолвила, иронически улыбаясь:
– До этой ночи я думала, что люблю кошек.
– Это не просто кошка, – сказал дядя Костя. – Это, Оленька, баскервильская кошка. А теперь вообрази, как она не любит нас, незваных гостей, едящих с ее стола, спящих на ее постелях, слоняющихся по ее дому.
– Это ее нисколько не извиняет, – мрачно проговорила великанша и уткнулась в свой бокал.
Мама молча накрывала на стол: расставляла приборы, придвигала ко мне вазу с фруктами, наливала кофе. На ее лице застыло невиданное ранее выражение мстительного удовлетворения. «А вы думали, мне легко было все эти годы?» – читалось в ее глазах.
– Спасибо, Леночка, – сказал дядя Костя, принимая чашку кофе из ее рук. – А теперь не желают ли присутствующие послушать историю простой эхайнской девушки Ольги Антоновны Лескиной?
– Желают! – закричал я.
– Ну что ж… – сказала мама с напускным равнодушием, которое только добавило всем уверенности, что ей тоже интересно.
– Да нет никакой особенной истории, – с ходу объявила тетя Оля. – Я и сама толком ничего не знаю. Все так запутанно… хотя в последнее время коечто все же прояснилось. В двух словах: в самом начале века моя матушка, Майя Артуровна Лескина, известный в своих кругах химиктеоретик, имела неосторожность сделать эпохальное открытие.
– Какое же? – с интересом спросил дядя Костя.
– А я не знаю! – вдруг хихикнула тетя Оля и сразу сделалась похожа на себя вчерашнюю. – Она мне называла, но там в определении одних нейропептидов упоминается семнадцать штук… разве же я упомню? К тому же, она постоянно делала какието открытия, так что и сама уже путается, что и когда. В общем, неважно. А важно то, что ее, юное дарование неполных тридцати лет, нобелевского лауреата… – Мама с легким недоумением и даже неудовольствием вперилась в тетю Олю, словно бы не понимая, как у нобелевского лауреата могло родиться столь ветренное существо. – … пригласили во Вхилугский Компендиум выступить с докладом черед известнейшими химиками Галактического Братства. По преимуществу, перед теплокровными гуманоидами, которым эта тематика была действительно любопытна.
– Вот ты, Оленька, по всем статьям теплокровный гуманоид, – задумчиво произнес дядя Костя. – Уж чточто, а этого у тебя не отнимешь. Отчего же тебето не любопытно, чем занимается твоя мама?
– Ну вот такая уж я, – сказала тетя Оля. – Вот ты много проявляешь интереса к работе своего отца?
– Нну… – замялся дядя Костя.
– Тогда и не перебивай, а то оставлю без истории на завтрак… Мама долго не хотела лететь, она вообще домоседка и не оченьто жалует открытые пространства, но к ней в дом прибыл сам Вольфганг Зее и пояснил, что последний раз такое приглашение поступало земным химикам пятьдесят лет назад, и вряд ли поступит в последующие пятьдесят, что это высокая честь… громадная ответственность… престиж земной науки… И мама согласилась. Вхилуг – это…
– Знаю, – сказали одновременно моя мама и дядя Костя.
– А ято, я – нет! – жалобно взвыл я.
– Это научный центр цивилизации нкианхов, – пояснил дядя Костя. – Чтото вроде очень большого и сумбурного академгородка. Расположен в метрополии, на пятой планете системы сигмы Октанта, которая так и называется – Пятая Планета. Сами нкианхи – рептилоиды, но вполне симпатизируют нам, гуманоидам, и всячески привечают в своих эмпиреях.
– Ну да, – сказала тетя Оля. – И мама окунулась в эти самые эмпиреи, что называется, с головой… Она до сих пор не находит слов, чтобы выразить свои ощущения, и ограничивается примерно таким описанием: «Все было, Уоленька, уочень, уочень и уочень…» И возводит глаза к небу. Все, точка. А что «уочень» – так и не поясняет.
– И что же дальше? – спросила мама.
– Ну, с докладом она все же, как нам обеим представляется, выступила, хотя сама она определенно этого не помнит. Так или иначе, в анналах Вхилугского Компендиума ее имя присутствует, я проверяла. В установленный срок она вернулась домой, к любимой своей химии, чегото там еще открыла… А спустя девять месяцев на свет появилась я.
– Вот прекрасно! – воскликнула мама. – И это вся история?!
– Я предупреждала, – кротко сказала тетя Оля.
– Но обстоятельства, предшествующие твоему рождению, при всей своей рассеянности, твоя матушка Майя Артуровна все же должна помнить! – не унималась мама.
– Должна, – кивнула тетя Оля. – И наверняка помнит. Но смутно.
– Вхилуг, – сказал дядя Костя и усмехнулся.
– Ну, Вхилуг, – нетерпеливо проговорил я. – И что с того?
– Это, братец ты мой, сумасшедший дом размером с самый большой город, какой только поместится в твоем воображении…
Я немедля попытался вообразить эту картинку. Необозримая плоская равнина, от горизонта до горизонта покрытая маленькими домиками, чьи крыши размалеваны в несочетаемые цвета, вроде зеленого с красным или красного с синим; по аллеям разгуливают, скачут на четвереньках или ползают на пузе люди в полосатых халатах с завязанными в узел рукавами (видел я такое в одном старом фильме); а в небесах там и сям недвижно парят воздушные шары, отчегото в форме розовых слонов.
– И всетаки… – начала мама недоверчиво.
– Да нет же, – сказала тетя Оля. – Не надо преувеличивать. Коечего мне от мамы все же удалось добиться. Был короткий и феерический роман с какимто молодым человеком из службы эскорта. Они там все по определению довольно смазливые, но мама говорила примерно следующее: «Он был такуой… такуой… не такуой, как все…»
– Понятно, – сказала моя мама, саркастически усмехаясь.
– Звали моего отца, если верить маме, Антон Готтсхалк. Когда родилась я, мама пыталась разыскать его, чтобы поделиться с ним радостью, – продолжала тетя Оля.
– Но не нашла, – покачал головой дядя Костя.
– Непохоже, Консул, что ты слишком удивлен, – повторила тетя Оля вчерашнюю мамину фразу.
– Пташки мои, только не ждите от меня возгласов изумления! – промолвил дядя Костя с лёгким раздражением. – Вы забываете, кто я по профессии. Чегото я могу не знать, потому что не занимался специально тематикой «Эхайны на Земле». Но могу дополнить любую из ваших историй тем, чего уж точно не знаете вы.