Северин Морозов. Дилогия

И вот ты здесь, и никому от этого лучше не стало.

И не думай, пожалуйста, будто это твой маленький бунт стал причиной последних событий и откровений. Я давно уже чувствовала, что вовлечена в какуюто бесконечную цепь опрометчивых и безумных поступков, один из которых немедленно тянул за собой следующий, логически из него проистекавший и потому еще более опрометчивый и безумный. Мой рассудок был затуманен материнским инстинктом. И даже когда туман слегка рассеялся, я просто не могла остановиться и неслась уже по инерции. Я все более убеждалась, что в этом мире никто не может причинить тебе вреда. Нет таких законов, чтобы отнять ребенка у матери… Я испытывала тягостное ощущение нелепости происходящего, мое сознание было расщеплено, как у шизофреника: я почти срослась со своей новой сущностью, но в то же время не могла забыть, кто я на самом деле. Я вела себя странно, неадекватно. Наверное, это бросалось в глаза даже тебе. («Да уж…» – ввернул я.) А потом… вновь дал о себе знать Иван Петрович Сидоров.

Уж не знаю, как они прознали о тебе. Ктото из посвященных в мою тайну проболтался… я чтото упустила в своей конспирации… чегото недоучла… да ведь и они тоже профессионалы… Они готовились к твоему возвращению из Алегрии. Зачем это им понадобилось – ума не приложу, но поселок стремительно опустел. Хотя я никогда не славилась общительностью, но знакомые у меня были. «Здрасьте – здрасьте. Как настроение, госпожа Анна? – По погоде, господин Немет…» И вдруг – как отрезало. Кудато пропали прежние соседи, а новых так и не появилось. Нарастало какоето напряжение. Чтото должно было случиться. И я, пожалуй, была готова к новым переменам. Мне только хотелось быть уверенной, что и ты окажешься готов. И когда ты появился из леса под конвоем этого типа, я уже созрела, чтобы поставить их на место…

– Кого «их», мама?

– Этих… охотников за эхайнами. Ивана Петровича и его ягдкоманду.

– А они правда настолько плохие, как ты о них думаешь?

– Не знаю, сынок, ни в чем уже не уверена. Дядя Костя мне коечто рассказал. Но… почему этот проклятый Сидоров так повел себя на борту моего корабля? Ведь он пытался мне угрожать. Он говорил о тебе, как будто ты – его вещь, которую он хочет получить назад любой ценой. Ненавижу, когда ктото говорит: «Любой ценой»! Нет, я не боялась его. И все же он… испугал меня. Это он, он виноват во всем. В том, что эти годы мы не столько жили, сколько прятались. Это он отнял у меня мою жизнь.

– Зато у тебя есть я, ведь так?

– Конечно, так, балбесик. Я думаю, что… даже если бы не было на свете никакого Сидорова – да и нет, это же вымышленное имя! – если бы никто не вперся на мой корабль заявлять свои права на маленького рыжика, все равно я вернулась бы и забрала тебя. Ты меня и впрямь приворожил. И мы непременно были бы вместе, но только жизнь наша сложилась бы подругому. Я осталась бы собой, а у тебя было бы другое имя и другое детство. Тогда, на Тайкуне, я непременно вернулась бы за тобой. Хотя…

– Что еще за «хотя», мамуля?!

– Зоя Летавина могла опередить меня.

12. Бутерброд с ветчиной

Дядя Костя сидел на крыльце, привалившись к перильцам, и, похоже, дремал. В его руке зажат был стакан с апельсиновым соком, черная куртка небрежно наброшена на плечи. Неестественно бугрившийся бицепс казался надутым, и хотелось ткнуть в него иголкой, чтобы выпустить воздух.

– Эта чертова кошка… – сказал он сипло, едва только я приблизился.

– Ее зовут Читралекха, – на всякий случай напомнил я.

– Это не повод, чтобы орать все утро.

– Она будет злиться, пока вы не уедете.

– Ты тоже хочешь, чтобы мы уехали поскорее?

– Я?.. Пожалуй, нет. Это мама… она не оченьто любит компании.

– Раньше любила… Знаешь, как мы ее звали?

– Титания, – сказал я горделиво.

– Черта с два! – фыркнул он. – Титанией она стала много позже, когда начала коллекционировать скальпы…

– Какие скальпы?!

– Мужские. Не дергайся, дружок, это метафора. Так вот, мы звали ее ЛешкаМногоножка. Потому что она была тощая, как пауксенокосец, и всюду за нами ползала. И все время обдирала коленки. Отсюда другое прозвище – Ленка Драная Коленка. Мы, если хочешь знать, росли вместе.

– Я узнал об этом нынче утром.

– Да уж, наверное… Был такой поселок Оронго, затерянный в монгольских степях. Сейчас на его месте город с тем же именем, там живет моя мама, а из нашей прежней оравы не осталось никого. Кроме меня, потому что, пока я на Земле, я живу в доме своей мамы.

– Значит, вы тоже маменькин сынок?

– Точно. Хотя, в отличие от тебя, своего отца я знаю. Мы даже виделись пару раз…

– Наверное, я тоже был бы не прочь повидать своего.

– Ты уверен?

– Что тут такого?

– Твой отец был аристократ из Черных Эхайнов. Что, смею заверить, не подарок. Скверный характер, дурные – по земным понятиям! – манеры. Склонность к насилию и немотивированному рукоприкладству. Тщательно культивируемая с детства ненависть к человечеству как к биологическому виду. Фактически мы находимся в состоянии войны.

– Вот глупости, – сказал я. – Как можно ненавидеть все человечество сразу?

– Ты ведь не любишь, наверное, змей? Или пауков?

– Ну… не знаю…

– Тогда ты очень необычный молодой человек… Сформулируем иначе: некоторые люди – и таких большинство! – на дух не переносят отдельных представителей пресмыкающихся и паукообразных. Коекакие недоросли четырнадцати лет от роду не любят… нука, что ты не любишь до мурашек по коже?

– Гречневую кашу, – проворчал я.

– …не любят гречневую кашу. И все же, те, кто терпеть не может змей, встречаются намного чаще. Потому что эту неприязнь мы унаследовали от дикого предка, каковой принужден был делить ночлег на деревьях с гигантскими рептилиями плиоцена, а те были сильнее и своим превосходством беззастенчиво пользовались.

– Наверное, змеи тоже до мурашек должны ненавидеть людей.

– О да, – оживился он, – хотя вряд ли они расскажут об этом в обозримом будущем! Вот и эхайны ненавидят людей на таком же генетическом уровне.

– Как змеи?

– Примерно.

– Тогда и я должен ненавидеть. Но я ничего не чувствую!

Он внимательно посмотрел на меня. Будто изучал.

– У тебя все подругому. В тебе не культивировали этот атавизм специально. Напротив, его всячески подавляли, без устали повторяя простую мысль: человека надо любить, всякий человек достоин любви. И вот что я тебе скажу: это истинная правда. Погляди вокруг себя – можно ли не любить этих женщин?

– Нельзя! – легко согласился я.

– А можно ли не любить того же меня?

– Ммм…

– Знаю, знаю, что нельзя, и ты это знаешь, как бы ни пытался сейчас возражать своим инфантильным мыком. Просто ты не изведал еще всех моих достоинств, отчего и сомневаешься. Даю руку на отсечение, что нет среди твоих друзей и подруг ни единого экземпляра вида homo sapiens, не достойного любви. Я прав? Человеку нужно изрядно потрудиться, чтобы завоевать право на нелюбовь…

– Нну…

– Антилопу гну, – промолвил дядя Костя благодушно. – Я больше скажу: это следствие универсального правила, которое мне очень нравится. Сформулировать его можно примерно так: всякое разумное существо в Галактике вправе рассчитывать на любовь, любить и быть любимым. Хотя нескольким безукоризненно разумным индивидуям все же удалось добиться моей ненависти… – Он вдруг встрепенулся. – А ответька мне откровенно, как мужик мужику, на совершенно мужской вопрос: у тебя есть подружка? Я имею в виду не абстрактного товарища женского пола, а такую подружку, с которой тебе хотелось бы проводить неоправданно много времени… шляться по морскому берегу… прыгать на танцульках… целоваться?..

– Нну… – снова сказал я и призадумался.

Не было у меня никого, вот что странно. Так, пустяки разные.

– К чему вы клоните? Что я какойто ненормальный?

– Нормальный ты, успокойся. Вполне нормальный… мальчишкаэхайн. Будто я не вижу, как ты на Ольгу смотришь!