Акимуды

Власть сама виновата в том, что народ повалил на митинги. Идеологией Главного до Мертвой войны стал торг: обмен лояльности граждан на свободу частной жизни. Мы получили невиданную в России возможность выбирать себе стиль жизни. За годы Главного эта свобода нас развратила. Нам захотелось большего, чем просто частной свободы. Стоя в пробках и сидя в кафе, мы заражались вредными мыслями о том, что мы хотим хотеть.

Но представим себе, что Главный сойдет с ума и даст нам свободу. Если кто хочет в России либерализма, то это должен быть захват власти, а не выборы. А после захвата – жесткий режим либерализма. При Екатерине Великой в России начался картофельный бум. Никто не хотел ее сажать. Крестьяне бунтовали. Картошка – хорошая вещь, но незнакомая. Царица насаждала картошку силой. Собственно, то же самое ждет русский демократический либерализм. Его можно насадить пока что только силой.

– Алло, старик! – В разгар моих размышлений о судьбах родины на революционной трибуне в телефоне возник голос Лядова.

– Привет!

– Старик, меня только что выпустили из тюрьмы!

– Поздравляю! Как там было?

– У меня было точное ощущение déjà vu! Мы столько раз ругали наши тюрьмы, которые плакали по нам, что мне показалось, что я уже там сидел. Все было один в один.

Никаких отклонений от ужаса.

– В тюрьме тоже командуют мертвяки?

– Какие мертвяки? Только такие оголтелые мистики, как ты, верят в загробные сказки. Я, как биолог, тебе говорю: нормальные живые садисты!

Я стоял на трибуне и видел невозможное: десятки тысяч людей. Кто вы? Будущие эмигранты, будущие кухонные зубоскалы, будущие раздавленные насекомые или будущие победители?

– Ты будешь выступать? – спросил Денис.

Я приготовился выступать. Что я собираюсь сказать народу?

……………………………………………………………………………………………………………………………………..

– Папа нас все-таки отзывает! – Акимуд в полном расстройстве вошел в спальню к Лизавете.

Лизавета полулежала в пурпурной постели на высоких подушках и, обнаженная, читала «Mein Kampf».

Она отложила книгу и посмотрела на мужа:

– Отзывает? Он что, рехнулся? В такое время!

– Я именно об этом ему написал!

– Странно. Твой папа за кого?

Акимуд помолчал.

– Лиза, что ты несешь! Это – богохульство.

– Цыпленок! Русская идея требует русского бога, а не кого-то там извне, из Солнечной системы. Все это слишком абстрактно и пахнет либеральным гуманизмом.

– С женщинами трудно спорить, – вздохнул Акимуд. – На самом деле я просто устал.

– Цыпленок!

– Я – утка, а не цыпленок! – уточнил Акимуд.

– Ника, воскреси Зяблика, – появился я на пороге.

– Да подожди ты!

Лизавета, не прикрывая своей наготы, укорила меня, что во всем виноваты мои страхи.

– Не было бы твоих страхов – не было бы и Акимуд, – сказала она. – Поехали с нами?

– Зачем? Зачем мне эта акимудская пустыня?

– У тебя превратные представления.

– Я не населяю ад своими личными врагами, не свожу с ними счеты. В России жизнь как на войне – страшно, но каждую минуту надо уметь делать выбор. Если Россия тебя кинет, ты отойдешь, обогащенный знанием.

– Зяблик считала ее просто-напросто хамской страной.

– Это зверинец. В Южной Африке есть огромный зоопарк…

– Ты тяжело болен Россией.

– Ника, – сказал я, – нам нужен новый Петр Первый…

– Масштабный либеральный диктатор с чувством справедливости, который поровну раздал бы всем нефтяные конфеты… Где я тебе такого найду?

– Найди!

– Так с чего прикажешь начать: со спасения России или с воскрешения нашей Венеры Мытищинской?

С дивана донесся смех Убогой.

– Устроили мы тут у вас маленький апокалипсис, – в свою очередь засмеялся Ника. – Но не беда! Ваши генералы ошиблись. Мы не грачи. Мы – утки. Мы улетаем на свое болото.

Лизавета прислушалась к его словам:

– Ты утка, милый?

– И папа – утка. И ты будешь уткой.

Рассвет… По небу тянулись узкие северные облака. Мертвые нестройными рядами уходили на кладбища. Они шли, сутулясь, словно пленные. Без песен. Я вдруг вспомнил, как они грозно и весело пели в дни победы:

Мне стало их чуть-чуть жалко. Второй раз они расставались с жизнью. Их ждали Северные Акимуды с воблой. Уцелевший народ глядел на них из окон и ничего не говорил. На воротах кладбищ висели растяжки: «Добро пожаловать на кладбище!» Растяжки выглядели не то приветствием, не то издевательством.

Лизавета собрала четыре чемодана и тридцать больших картонных коробок. Она знала, что на Акимудах не прибарахлишься.

– Ника, а чего у вас там еще нет?

– Отстань!

Ника ходил по комнате и давал наставления Главному. У Главного было новое лицо, но все равно было видно, что он – наш старый Главный.

– Россию держи в страхе, народ не распускай, но продолжай играть в демократию, – ходил по комнате Акимуд.

Главный, обиженный тем, ЧТО ЕГО НЕ ЛЮБЯТ, покорно кивал: он это знал и без Акимуда.

– Ты их расколешь. Кого надо – пересажаешь. Дениса сажай смело! Никому не давай спуску! В остальном будь примерным демократом!

Главный кивал:

– Я их всех покрошу!

– Скажи что-нибудь либеральное!

– Я хочу вернуть народу интернет и туалетную бумагу, – посоветовался он.

– Это можно, – согласился Акимуд. – Но без излишеств. В политике надо много и честно врать. Кто врет мало и без вдохновения – тот не политик.

– А что потом?

– Потом тебя проклянут… Но это потом… потом…

– Когда?

– Все зависит от тебя.

– Но вы возьмете меня к себе, на Акимуды, – потом?

Акимуд не спешил отвечать.

– Я – солома?

– Ты так истерически боишься за себя, что с испугу вцепился в Россию… Ты – хворост!

– Нехорошо вышло с костром… Простите!

Главный просил прощения первый раз в своей жизни. Он все-таки странный был человек. То скрытный до такой степени, что вздрагивал, когда его называли по имени-отчеству, словно его разоблачили, то необъяснимо открытый. Какому-то заезжему французу он мог поведать, что его супруга была второй женщиной в его жизни и он женился на ней только потому, что его первая «любовь» кинула его, а та оказалась ее подружкой…

Главному хотелось бы придумать для России какое-нибудь другое, пусть даже экзотическое, правление, но он знал, что ничего нового он не придумает. В глубине души он даже не всегда хотел быть Главным, но он знал, что без него страна пропадет.

– Если хочешь что-нибудь особенное, то посади в России виноград и заведи карликовое вино.

– Вымерзнет, – сказал Главный.

– Да ну тебя!

– А что такое карликовое вино? – спросил Главный.

– А что, не знаешь?

– Ну, догадываюсь, – на всякий случай сказал Главный. – А вы бы мне, Николай Иванович, дали какое-нибудь альтернативное топливо, чтобы выжить.

– Россия погибнет от чудес, – строго сказал Акимуд. – Ну, прощай! – Он подошел к Главному и поцеловал его в лоб.

– Николай Иванович!

– Что тебе?

– Как же жить нам дальше? Акимуд показал ему кулак.

Когда мертвяки ушли и жизнь постепенно стала налаживаться, мама грохнулась на пол в туалете у себя в квартире на Маяковке и пролежала там пять часов, пока мы не спохватились. Мы вызвали МЧС, приехали трое умелых ребят, дверь сломали, не повредив маме, и, когда маму выволокли из уборной, она сказала тихо:

– Я сдаюсь.

Она пять лет не желала ложиться в больницу, стесняясь своей неполноценности в области испражнения, и это старорежимное стеснение стоило ей целой кучи болезней. На следующее утро приехала неотложка, и ее увезли в ЦКБ. Это была суббота, никто в больнице не обратил на маму внимания, старухи в ее палате отметили гнилой запах, исходящий от мамы, и устроили ей скандал. Что она чувствовала в эти часы, мне трудно сказать. Когда старухи уснули, она залезла в сумочку и съела девятнадцать таблеток снотворного. Утром лечащий доктор Андрей Николаевич нашел ее в кровати с вялыми признаками жизни. Она все-таки справилась со снотворными. Ее перевели в реанимацию и позвонили мне. Я примчался в больницу и прошел в реанимационное отделение, созданное как чудо техники. Мама лежала на стоящей под сорока пятью градусами кровати, с голыми плечами. С огромным количеством всяких присосок. Ее лицо чудовищно изменилось. Я вдруг узнал какие-то восточные корни. Я бы сказал: северно-восточные. Лицо было круглым, как блин. Как циферблат настенных часов.